Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 25)
— Так ты умрёшь? — спросил мальчик.
— Я не знаю.
— Станешь камнем и развалишься на куски?
— Я не знаю.
Он умолк и молчал, пока мы не дошли. Бык поднялся с коротким мычанием, тряхнув серыми ушами, и расшумелись птицы, перепархивая с одного рога на другой. Я взялся за ремни, указав мальчику жестом, чтобы садился.
— Хоть продержись, пока не дойдём до Сердца Земель, — проворчал он. — Мудрости в тебе, видно, не больше, чем можно купить на медный ноготь. Какие ещё клятвы ты давал?
— Ты не тот, перед кем я стану держать ответ, — сказал я ему. — Дерзость не приличествует ни сильным, ни слабым. Слабого она доведёт до беды. Что до истинной силы, её не выставляют напоказ, она не нуждается в том.
Я шёл, слушая птиц и тележный скрип, и фырканье быка. В этих краях не унимался ветер. Дыханье Великого Гончара летело, и колебалось тонкое песчаное полотно, висящее меж небом и землёй. Великий Гончар, отец всего сущего, смотрел — куда он смотрел, когда гибла Тевара?..
Я шёл. Я стал землёй и небом, стал песчинкой меж ними, той, что не спрашивает, и не гневается, и не знает боли, а принимает всё как есть. Ветер толкает её, несёт — всё едино…
— Это были кочевники, — сказал мальчик, возвращая меня обратно. — Это они разрушили твой город, они, а не Великий Гончар. Зря я его винил.
— Кочевники?
— Народ, у которого нет дома. Разве ты не слышал о них? Злодеи с костяными луками — говорят, они делают их из рогов вай-вай, красных антилоп. Они странствуют по всей Сайриланге от Тёмных Долин до Жёлтого берега, и там, где пройдут, не остаётся живых. Я не видел их прежде, но сразу узнал.
Видно, многое изменилось, пока я спал. Младшие дети были жестоки, и делили землю, и проливали кровь — но мы, старшие, всегда приглядывали за ними. Земля достаточно велика, чтобы у каждого был дом. Раньше я знал это твёрдо. Должно быть, теперь это не так.
— Что же, они умеют призывать бурю, эти кочевники? — спросил я.
— Эти способны на любое зло!.. — гневно воскликнул мальчик, но тут же осёкся и задумался, хмурясь.
— Я не знаю, — наконец ответил он. — Слышал всякое, но не это. Говорят, что стрелы их пропитаны ядом, а луки бьют без промаха. Говорят, они не щадят никого. Но что им подвластна буря — нет, я не слышал. Но они страшны! Видишь, даже каменный город не выстоял.
— У всякой силы есть слабое место. Порой достаточно нанести удар, когда не ждут.
Мы шли, и пески сменились жёлтой иссохшей землёй. Там и сям пробивалась трава, будто кто-то принялся ткать ковёр, взялся за работу в одном углу, в другом, да так и бросил, спутав зелёные и серые нити, не прикрыв голую основу с обозначенным трещинами рисунком. Но зелёной пряжи становилось всё больше, а здесь, в этих краях, она отмечала подземные реки.
Впереди, в низине, показался уже купол водохранилища. Я помнил, как мастера Тевары сушили глиняные кирпичи и обжигали их, и видел, как выкладывали круглую крышу над бассейном. Она посерела от времени, и её латали другие руки, добавив неискусных рыжих заплат, но всё же это место уцелело, и источник, как много жизней назад, поил торговцев, путников и быков. Когда-то и дорога, по которой мы шли, ныне заброшенная, вела к водохранилищу и дальше, в Сердце Земель. Теперь здесь пролегала новая: Тевары не стало, и путь к ней забыли.
Наш бык замычал и ускорил шаг. Мальчик завозился, пробираясь вперёд, и посмотрел из-под руки на далёкие чужие повозки, на людей, что ходили у воды. Одни подъезжали, другие же, переждав зной в галерее, опоясывающей бассейн, теперь пускались в путь.
— Нам туда нельзя, — сказал мальчик с тревогой. — Нельзя, чтобы заметили! Они отнимут тебя…
— Иди один, — велел я. — Сходи, напои быка, набери воды.
— Так спросят же, зачем я оставил телегу на холме, да отчего ехали не той дорогой! Ещё подумают, я укрываю ценный груз, и проследят…
— Скажи, что везёшь слепца.
Я остановился и придержал быка, взяв за рог. Он послушал с неохотой, мотнул головой, взрыв землю копытом. Птицы-кочевники разлетелись, задевая меня крыльями, шумно покружили вокруг и вернулись на серую с белым спину, запрыгали к лохматой макушке.
— Слепца? — переспросил мальчик. — Так и что с того?
— Как же? Ведь вы, младшие дети, верите, что если поглядеть на того, чьи глаза залеплены белой глиной, то сам станешь таким же.
— Ну, уж этого я не слышал!
— Разве теперь вы не водите слепцов к дому, на который хотите навлечь беду? Говорят, куда упадёт мёртвый взор, всё умрёт — земля, козы и быки…
— Что, прежде так делали? — с недоверием спросил мальчик. — Это же неправда!
— Неправда, — согласился я. — И всё-таки люди верили. Одни подкупали незрячих, другие отдаривались, а третьи и вовсе убивали слепцов, чтобы те не чинили зла.
— В странные времена ты жил. Хорошо, что теперь мы умнее! Люди давно не боятся слепцов. Те сидят у дорог, у рынков, молят подать им еду — сам увидишь. Если бы их взгляд мог навредить, беда ждала бы всех, кто идёт мимо!
Мальчик коротко рассмеялся, спустился на землю и принялся выпрягать быка.
— Ха, вот так глупость! Ну уж нет, я скажу, что везу мертвеца. Скажу, мой отец был родом из Куты, вот я и возвращаю его на место, туда, откуда глина была взята. Это все поймут.
— Чем же это поможет? Ведь нужно будет ещё объяснить, отчего повозка стоит в стороне, если спросят.
Мальчик выглянул из-за бычьей спины, возясь с ремнями.
— Что объяснять? Мертвец же!
— Мертвец, и что?
— Ха! — воскликнул он, и, хлопнув быка по серому боку, обошёл его и встал передо мной. — Ты что, не знаешь — если Великий Гончар протянет руку, чтобы забрать глину, а рядом будет ещё кто-то, тогда он прихватит и их, так велики его пальцы?
— Это такая же правда, как и про слепцов.
— Нет уж, это не ложь! Однажды к нам пришёл мор, и если в доме умирал один, то вскоре и другой. Все знают, что мертвецов нужно погребать скорее, пока тело не остыло, оборачивать в ткань — и в землю, глина к глине! Кто промедлит, оставит мертвеца среди живых, того накажут. Видишь теперь, лучшего нам и не выдумать, и к повозке никто не придёт, побоятся!
Мальчик прихватил мех, отыскал в повозке верёвку и, продев её сквозь кольцо в бычьем носу, потрепал зверя по шее и попросил его:
— Ты только слушайся меня, не подведи! Я ведь даже не знаю, как тебя звать. Вахи, так я назову тебя, потому что на твоих боках пятна. Идём, Вахи, идём к воде!
Бык пошёл, качая тяжёлой головой, и мальчик заспешил за ним вприпрыжку.
— А про мертвеца и лгать не придётся! — выкрикнул он, осмелев — но смелости не достало, чтобы поглядеть мне в глаза. — Кто ты, если не мертвец?
Я следил, как они спускаются с холма. Тёмная макушка то скрывалась за бычьим боком, то показывалась — так человек, упавший в реку, выныривает у пляшущей лодки, но волна опять захлёстывает его. Бык шёл размеренно, чуя воду, и птицы-кочевники, галдя, срывались и летели вперёд — и возвращались.
Я стоял — часть мира, но мира другого, о котором теперь и не помнили. Я знал, что всё меняется, и думал, что привык. Но теперь всё казалось чужим, и сам я стал чужим в этой земле, где провёл столько жизней. В моей земле! Они её не знали, не любили так, но вели себя как хозяева, будто не уйдут быстрее, чем взлетевшая в воздух песчинка опустится на землю.
Я видел прежние времена. Я застал горы, которые по крошке развеял ветер, и бродил у рек, что теперь иссохли. И всё же одно оставалось: мы жили здесь, первые дети. Мы жили здесь.
Теперь моего народа не стало, и младшие дети забыли нас. Должно ли меня, знавшего, как быстро всё меняется, это ранить? Должны ли меня задевать слова мальчика, разумом схожего со зверем кушикамана, что живёт в предгорьях у реки, и верещит, качаясь на ветвях, и тянет за хвост рауру, и дразнит быков, и лижет синим языком нож, оставленный сборщиком тростника — и кричит и плачет, обрезавшись, но назавтра забудет и опять лизнёт?
Я знал, что не должен, но чувствовал боль и стыдился её.
— Ты что-то посерел, — сказал мальчик, оглядывая меня. — Как наш бык!
Я не заметил, когда он вернулся. Он что-то ещё говорил, но я не слушал. Нужно было идти, и я шёл.
В пору жарких дней и холодных ночей, пришедшую за порой ветров, люди чаще пускались в путь, когда печь остывала. Мы шли без дорог, потому что и днём, и ночью там встречались путники, но всё же не слишком удалялись, и порой, лёжа под тёмным небом, слышали шум и смех от общих дворов, что звались теперь домами быков и телег. Люди приходили туда, за крепкие стены, занимали пустые комнаты, ели, пили, спали, давали быкам отдохнуть и шли дальше.
Нашим пристанищем была повозка. В жаркое время я втыкал в землю гибкие прутья, мальчик набрасывал на них циновки, и мы сидели в тени под навесом, пока Великий Гончар не заканчивал дневные труды. Бык лежал, фыркая, и шевелил ушами, и птицы-кочевники ловили мошек. Порой ящерицы выбирались из нор, чтобы поглядеть на нас, да однажды я слышал лай раранги, жёлтых диких гривастых псов, что приходят к поселениям и нападают на стада.
Мальчик говорил со мной, но я не отвечал. Он делался разговорчивее ночью, и я видел, как он гонит от себя сон, как озирается, а если засыпает, то спит плохо. Он смотрел на меня, и глаза его блестели, но он не просил прощения ни за одно сказанное прежде слово, а после и вовсе замолчал. Он ходил к колодцам и там спрашивал, куда держать путь, потому что я не знал, потому что Фаникию, где жил Светлоликий Фарух, возвели не при мне, или она сменила имя. Он возвращался и смотрел на меня так, будто стыдит за незнание, и мне было стыдно, что я люблю эту землю, но многого теперь не знаю о ней.