Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 23)

Нет.

Медок лежала у стены, недвижная и тихая, а то, что сидело здесь, не было ею. Голова на тонкой шее склонилась. Приоткрылся широкий рот, блеснули клыки.

Нуру закричала, бросая кувшин. Он разбился о пол, не долетев.

Тварь зашипела и прыгнула на стену, замерла там, обернувшись. Женское тело в обрывках золотой ткани, в крови — красивое, желанное тело, — и цепкие пальцы, и гибкая шея без подбородка. Чешуйки блестят на груди, на бёдрах, на сморщенном безбровом лбу под чёрными космами.

— Уйди! — воскликнула Нуру.

Она схватила с подноса, что под руку попало, и швырнула, крича:

— Уйди, иди прочь! Уходи!

Тварь испугалась не хлеба и сыра, шума. Извиваясь, как ящерица, уползла, скользнула в узкое окно, оставив кровавый след на белой стене. А Нуру кричала, пятясь, и под конец швырнула лампу и выронила поднос, и осела на пол, глядя, как горит масло и пляшут огни в глазах Медка, навсегда раскрытых глазах.

На крик набежали — не понять, кто первый, но скоро тут были все. Нуру кто-то поднял, отвёл в сторону, не спрашивая, что случилось. Кричала Имара. Тушили огонь.

Мараму. Он что-то сказал, но Нуру не поняла.

— Тебя ищут, — сказала она. — Двое, одного зовут Канга. Они не уйдут, пока не посмотрят на музыканта. Сказали, полосы на щеках…

— Хорошо, — ответил он, и Нуру рассмеялась. Что хорошего?

— Кто ж их убил? — раздался крик. — Не иначе, Синие Глазки! Где она, куда сбежала?

— Тащите сюда эту девку!

Нуру в страхе посмотрела на гадальщика. Она и сама не верила в то, что видела, кто же поверит ей? Сощурив тёмные глаза, Мараму всматривался, будто читал правду в её лице. Она только и могла, что помотать головой.

Он потянул её прочь и велел:

— Идём.

Они заспешили по коридору, где лежали ковры белого света, и свернули в другой, где стало темно.

— Мшума! Мшума! — позвал Мараму.

Он выпустил Нуру, на ходу развернул ткань, которой укрывался, и, связав концы узлом, перебросил через плечо, как сумку. Затем наклонился, подхватил пакари и усадил. Рука его вновь нашла пальцы Нуру и крепко сжала.

Коридор повернул опять, и вместо того, чтобы идти к лестнице, Мараму подвёл Нуру к перилам. Внизу шумел сад, отовсюду неслись крики: их искали.

Мараму встал на перила, ухватился за край нависающей крыши, повис над землёй и исчез, лишь пакари вскрикнул, и стало тихо.

— Куда ты? — воскликнула Нуру.

— Иди сюда, — позвал он. — Скорее, я удержу.

Он свесил руку. Нуру, подавив рыдание, легла животом на перила, поднялась на колено и, дрожа, вскинула руку. Один короткий миг ей казалось, она упадёт, но Мараму поймал.

— Держи равновесие, — велел он. — Поднимайся и лезь сюда.

Нуру застыла, боясь отпустить перила и выпрямиться.

— Ты хочешь уйти? — спросил гадальщик. — Насколько сильно хочешь?

Нуру встала. Она не помнила, как лезла, цепляясь за глину, за руки Мараму, не жалея ногтей. Поняла только, что уже стоит на крыше, и Таона лежит вокруг, спит, как чёрный зверь. Мараму смотрел на неё и чего-то ждал.

— Отдышалась? — спросил он и подтолкнул дальше, к краю, к улице, и прежде, чем Нуру успела понять, спрыгнул вниз и потянул её за собой.

Глава 8. Тевара

Ночь прошла.

Я лежал и смотрел, как колышутся надо мной белые волны навеса. Прорехи светились, и занавеси разлетались, а за ними горело золото песчаных холмов.

Телега ехала неровно, забирала в сторону, а порой будто натыкалась на что-то. Мальчик кричал на быка. Потом, я слышал, он спрыгнул и пошёл, тяжело дыша, и телега двинулась ровней, но замедлила ход.

— Что же делать? — воскликнул мальчик. Горло его пересохло, и голос охрип. — Ничего, ничего, я справлюсь! У Нуру больше нет никого, кроме меня — я не могу её подвести!

Теперь я понял, что случилось. Телегу мастерили для пары быков, а остался один. Мальчик тоже взялся за упряжь, встал по другую сторону дышла, но ему не хватало сил. Нас ждал долгий путь.

— Ты знаешь дорогу? — спросил я, и мальчик испуганно вскрикнул.

— А, хорошо лежать, когда тебя везут? — сердито воскликнул он. — Уж я довезу! И если Шаба нагонит, я отобью тебя у Шабы и возьму его быка. Сам Великий Гончар мне помог — уж теперь я не сдамся, дойду до конца!

Я послушал ещё, как он тянет, кашляя и хрипя, напрягая силы. Ни слова жалобы я не услышал от него, ни просьб. Мысли одолевали меня; когда понял, что не в силах терпеть, я сам не заметил, как встал.

Телега накренилась подо мной, и мальчик остановил быка. Сжимая кулаки, он стоял и глядел исподлобья. Пересохшие губы двинулись, но я не разобрал ни слова.

Я знал эти земли прежде, хотя и не сразу вспомнил теперь. Джива, мой друг, мой брат — где теперь Джива? — был моим спутником в те дни. Он помогал возводить каменный город за холмами неподалёку. Мы шли по дороге — по этой дороге, и деревья мауа, чьи листья как цветы, шелестели по сторонам, розовые и белые. По правую руку лежала горная гряда, как нагая женщина с кожей цвета красной глины, изогнув бедро и глядя в небо. Её не пощадило время, или в памяти она была другой — что же, Джива и прежде не видел в ней женщины, — но всё же я узнал её, а тогда узнал и дорогу, занесённую песками, отмеченную вехами искривлённых, давно мёртвых стволов.

Сколько жизни здесь было прежде! Скрипели повозки, везя зерно и масло в глиняных кувшинах, благовония, и рыбу, и мёд, и на них плясали свет и тень. Копыта, пыля, стучали, и мычали быки, и кричали погонщики, и кланялись, проезжая мимо. Ехали и шли семьями, и становились на колени, прося о счастье, и мы касались их лбов. Они верили, что отныне будут счастливы, и мы верили тоже. Верю ли я теперь?

Тевара, так звался город. Дом. Мой брат Джива звал меня помочь, но я не пошёл, я был счастлив на берегах Мау и не хотел их покидать. Он посылал за мной и наконец пришёл сам, и тогда уже я не смог отказать.

— Только попробуй уйти! — воскликнул мальчик, и я вспомнил, что не один. — Зачем ты встал?

Он боялся меня, но старался не подать виду. Выставив перед собой израненные руки, сжатые в кулаки, он подбирался шаг за шагом, кусая губы.

— Зря я тебя развязал!

Я не привык к тому, что меня боятся.

— Я заменю тебя. Садись, — велел я ему.

— Впряжёшься в телегу? А зачем тебе это нужно? — недоверчиво спросил он.

— Я ищу свой народ. Говорят, их видели в Сердце Земель, я направлюсь туда. У нас один путь, дитя, мы пойдём вместе.

— И ты можешь встать вот так просто? И когда Нуру схватили, мог? Что ж ты не пришёл ей на помощь?

Он тряхнул спутанными волосами и топнул ногой, гибкий, как сестра, но твёрже. Брови сошлись — тёмные, широкие, — и глаза от этого стали ещё синей.

— Нет уж, теперь повернём в Таону. Мы спасём её — я спасу, а ты поможешь. Хватит у тебя сил, чтобы сокрушить стену?

— За сестрой ты пойдёшь один, — сказал я. — Возьмёшь цену, что за меня предложат, выкупишь Нуру, и ещё останется, чтобы безбедно жить.

— Может, её мучают там, а мы промедлим! Нет, нужно идти теперь…

— Я иду в Сердце Земель, с тобой или без тебя, — остановил я его.

— Она звала тебя другом!..

— И вот что: если идёшь со мной, мы не станем говорить о Нуру. Я не хочу ни споров, ни бесед — только дойти, куда шёл. Если примешься возражать, я уйду один и больше не предложу тебе помощь — делай, что хочешь. Решай!

Губы его искривились, но он промолчал и кивнул. Я знал, что будет так, и, дождавшись этого знака, взялся за ремни. Но мальчик не сел на телегу, а пошёл рядом.

— Ты совсем другой, — сказал он, поглядывая на меня, хотя я просил не заводить бесед. — Был серый, каменный, а теперь как живой. Смотри-ка, трещины стали шрамами! Вот так страшные шрамы, откуда они? Из тебя будто жилы тянули!

Я промолчал, шагая размеренно. Наш серый с белым бык, тряхнув головой, ускорил шаг, и птицы-кочевники на его рогах закричали, встрепенувшись.

— Ты показывался Нуру? — спросил мальчик. — Она знала, что ты можешь стать живым? Знала?

Я шёл и молчал, ожидая, когда он устанет. Никто не ехал навстречу, и позади не было никого, лишь пески да кое-где мёртвые деревья, что тянули остатки ветвей, будто перед смертью просили о помощи и не нашли её. Больше я не видел придорожных колодцев.

— Зачем нам телега? — спросил мальчик опять. — Оставим её, возьмём лишь быка, и пойдём быстрее.

— Остаток пути ты проделаешь сам, — сказал я ему. — Я устал. Не хочу говорить ни с кем и выслушивать почести. Не хочу, чтобы вели по улицам, распевая песни, и разбрасывали цветы, и зазывали в каждый дом на счастье. Мне нужно к двоим из моего народа, и я попаду туда вернее, если меня сочтут камнем.