Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 105)

— А, Бахари, — сказала она с насмешкой. — Перехитрил меня. Я говорила, что проживу достаточно долго, чтобы плюнуть тебе в глаза. Где же твои глаза?

И она пошла дальше, к холму — а с неба сыпался дождь и падал золотой свет, и перед холмом встала белая арка, высокая и широкая. Сначала она была едва видна, игра воды и света, но когда люди подошли ближе, арка уже проявилась отчётливо.

На плоской вершине холма, у источника ещё оставались работники и лежали тела тех, кого растерзал Уту. Живые дрожали и жались друг к другу, они боялись даже теперь, но Добрая Мать не смотрела на них.

— Положите его, — велела она людям, которые несли Уту. — Я так долго мечтала об этом дне! Сколько жизней я мечтала…

В это время внизу, у подножия холма, Нуру остановилась и погладила каменного человека по щеке, по лбу, пытаясь стереть выражение муки, застывшее на его лице.

— О, Сафир, — прошептала она. — О, мой бедный. Я не знаю, что я наделала.

— Идём, — позвал Мараму и обнял её за плечи. — Мы ещё вернёмся к нему.

А дождь всё шёл. Вода наполнила маленький бассейн, выложенный камнем, и Добрая Мать зачерпнула её и, развернув чёрную ткань, опустила в чашу белый цветок. Потом, воздев чашу над головой, она рассмеялась.

— Ах, дети мои! — сказала она. — Пусть вы дети разных матерей и не мои по крови, но эти узы крепче любых других. Вы были со мной, когда всё началось, и вы теперь со мной, когда я сделаю, что хотела.

Уту лежал, повернув к ней голову. Он мог только смотреть, хрипло и часто дыша, и Хасира, стоя рядом с ним на коленях, тоже смотрела на Добрую Мать.

— Пейте, — сказала та, подавая им чашу, и сама поднесла каменный край к оскаленной пасти Уту и придержала его голову. — Ах, наконец! О, как я хотела этого — для вас!

Хасира допила остаток. Они стояли на коленях рядом с Уту, и старая женщина обняла свою названую дочь, прижала к груди, покачивая, и погладила сына по волосам. Люди молчали, и никто не двигался с места.

— Простите меня, дети мои, — сказала Добрая Мать. — Я не была добра с вами, но вы-то всегда были мне верны.

И пока она говорила, её дети вновь изменились. Исчезли грубые когти; остались ладони с тонкими нежными пальцами. И волосы стали как шёлк, и лица, ещё покрытые кровью, стали белы и прекрасны. Такими она и оставила их на земле — юными, совершенными, неподвижными, — и сама закрыла их золотые глаза.

— Что за желание ты загадала? — не сдержавшись, воскликнула Нуру. — Ты что, пожелала им смерти?

— Ох, — сказала Добрая Мать, поднимаясь, и глаза её были такими усталыми. — Да кто придумал, что цветок исполняет мечты? Он ядовит, только и всего. Только и всего…

— А они знали?..

Добрая Мать не ответила.

Она сошла с холма, ступая нетвёрдо, будто теперь на неё навалилась тяжесть многих жизней, и Мараму поддержал её и проводил к каменному человеку.

— Ты больше не служишь мне, но сделай добро, сыграй, — тихо попросила она, и музыкант поднёс к губам белую дудочку.

Мелодия лилась, нежная и печальная, и скалы повторяли её; и дождь ещё шёл, и солнце ещё светило.

— Почему он не сражался? — вполголоса пробормотал Поно, и Добрая Мать услышала его.

— Разве же их создавали для битвы? Они дети мира, — качая головой, задумчиво ответила она. — Когда-то я считала это слабостью… Да проснись же, Сафир! Если уж я нашла смелость явиться к тебе, то и ты не прячься за этой каменной кожей!

И тогда он пошевелился, и опустил вскинутую руку, и посмотрел на неё. Долго они смотрели друг на друга и ничего не говорили, и никто не посмел нарушить это молчание.

— Ах, слишком много времён, — сказала наконец Добрая Мать, с усмешкой проводя по своей щеке, и в голосе её звучала досада. — Я могла бы отнять чью-то жизнь и прийти к тебе красивой. Ох, был соблазн. Но я устояла. А ты всё такой же…

Он промолчал.

— Ты обидел меня тогда, — сказала она. — Нет, это было больше обиды, больше всего, что я знала. Я уже обещала своему народу вечную жизнь. Меня уже почитали за это — и всё, всё погибло. Я убила их всех. Ты знал?

Он кивнул.

— А, мои дети сказали. Только их я и оставила. У меня не было выбора. Ты мне его не дал.

— Выбор есть всегда, — ответил Сафир.

— Да, и какой же выбор? Увидеть, как проклятие сокращает их жизни, как они утрачивают красоту, а мой народ всегда ею славился… Кроме того, меня бы убили. Нет, у меня не было выбора.

Она усмехнулась горько.

Здесь и теперь, под светлым небом, с которого сыпался дождь, она рассказала ему — а слушали все, кто только мог подойти и услышать, — как скиталась по этим землям, безумная от ярости и горя, и на память о тех временах людям остались сказки о Чёрной Кифо. И она рассказала, как стала Доброй Матерью, когда час её скорби прошёл, и собрала народ, и повела за собой.

Стоя очень прямо, высоко держа голову, она рассказала, как нашёптывала людям, что работа старших детей гневит Великого Гончара, и как люди начали верить.

Рассказала, как поднимала бури, и кочевники жгли города и убивали всех — стариков и детей, и юношей, и женщин, — всех, чтобы никто не сказал правды. А после один из её людей добирался до соседнего поселения, весь в крови, или выходил на дорогу, где ехали путники и шли караваны, и молил о помощи, и говорил, что он один уцелел, а город разрушил Великий Гончар в назидание своим старшим детям, возгордившимся и заносчивым. И люди верили. И люди боялись.

Она рассказала — а Сафир молчал, и в лице его читалась боль, — как дошло до того, что люди сами начали разрушать каменные города и прогонять старших детей, если только видели их у ворот. Преграждая им путь, они на коленях, со слезами молили их не входить, чтобы не навлечь на город беду. И уже никто не верил, что касание рук старших детей дарит счастье, и никто о том не просил.

— Где же теперь мой народ? — спросил он, и вопрос — как любой вопрос, ответ на который окажется горек — дался ему непросто. — Где они, что с ними стало?

— Ты уж дослушай! — сказала Добрая Мать. — Куда ты теперь спешишь? Ты спал столько времён, а теперь тебе не хватает терпения… Дослушай.

И она рассказала ещё, как люди разделились на Творцов и Подмастерьев, и первые вступались за каменных людей — но время споров прошло, и их побивали камнями. И старшие дети, увидев, что приносят этим землям только раздор и боль, поверили, что Великий Гончар и вправду на них сердит. И тогда они предложили, чтобы их зарыли в землю и над ними, или рядом с ними, возвели города. Принесли себя в жертву, добровольно, и сказали, что так ещё послужат этой земле, принесут удачу.

Все молчали. Тихо сыпался дождь. Даже стоны раненых, казалось, утихли.

— А ты всё спал, — усмехнулась Добрая Мать. — Подмастерья взяли верх. Они разрушали всё, что было слишком красиво, всё, что вы любили — а ты всё спал. И когда людей твоего народа погребли заживо, Подмастерья сделали так, что памяти не осталось. Ни записей, ни карт, ни свидетелей — и я была там, я была там каждый раз, а ты всё спал. О, как я торжествовала! Мне осталось только дождаться, когда ты проснёшься.

— Мой народ… — повторил Сафир, но Добрая Мать вскинула руку, и он умолк.

— Этих бедных детей я связала с тобой, — сказала она. — Им суждено было проснуться тогда же, когда проснёшься и ты, и вырасти ко времени, когда ты познаешь боль, одинокий, растерянный, оставленный всеми и никем не любимый. Тогда я хотела явиться к тебе и рассказать, что было, пока ты спал, в обмен на путь к источнику. Но годы шли и времена сменялись, а ты всё спал. Я старела, и мне всё чаще нужна была чужая кровь и жизнь, чтобы вернуть юность. А ты всё спал! Ты спал, а я жила среди людей — всё из-за тебя, ради того, чтобы месть однажды свершилась.

Она помолчала. Пальцы её сжимали тёмную ткань одежд.

— Я жила среди людей, — повторила она. — Среди младших детей, которых ты так любил. Я слишком долго жила среди них. Я пережила свой гнев.

Она покачала головой.

— Я знала одну кочевницу… Мудрая женщина, ей было открыто многое. Пожалуй, у нас вышла дружба, если только я способна на дружбу. Её звали Вайя, и мне хотелось вечной жизни и для неё — я сама себе удивлялась! — но только она этого не хотела. Этому я удивлялась тоже. А когда Великий Гончар её забрал, я поняла: для тех, кто умеет любить, вечная жизнь — не радость, а мука. Может быть, только каменные люди и могут выдерживать эту боль.

— И для нас это мука, — сказал Сафир. — Когда теряешь то, что любишь, начинаешь бояться потери. Больше не приглядываешься к миру. Так можно разучиться любить всё, что есть на свете.

Они ещё помолчали под тихим дождём. Говорили только их взгляды.

— Знаешь, мне было больно от твоего дара, — сказала Добрая Мать, воздевая руки. — Это золото жгло, оно жжёт и сейчас. Проклятие тоже причинило мне боль, и она длилась много жизней. Но эта утрата… Это совсем другое. К этой боли никто не готов, от неё не защитишься, за неё не отплатишь. Я не знала, как с этим жить. Как жить с этим вечно. Я…

— Я понимаю, — негромко сказал он.

— Я не смогла и дальше отнимать жизни. Я знала, каким станет мир под властью моих детей — я больше не хотела такого мира… Что ж, кончилось тем, что кочевники прогнали одну безумную старуху, выжившую из ума, и начали прятать детей. Время шло. Ты спал. Они решили забыть обо мне, начали поклоняться детям, накалывали их изображения — Уту на груди, Хасиру на спине. Так я их когда-то носила, бродя по этим землям…