Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 104)

— Она там, — печально сказала Уголёк и указала через провал.

В это время Чёрный Коготок стоял плечом к плечу со своими людьми, сражаясь против того, с чем никогда прежде не сталкивался. Не человек, не зверь, этот враг был силён и умён, и оружием ему служили когти и зубы. Чёрный Коготок видел сам, как эта тварь пролетела по чужим плечам, и взмах когтистой руки убил воина, почти отделив голову от тела. Что бы это ни было, оно помогало кочевникам, но они боялись его и сами. Многие теперь держались в стороне. Кто-то стонал на земле, потому что тварь использовала их спины и плечи, чтобы, разбежавшись, прыгнуть сверху, и её когти рвали плоть, как кривые ножи.

Здесь ещё были воины, кроме кочевников, и они не вступали в битву, пока не появился человек-зверь. Тогда они дали понять, что кочевники им не друзья, и встали рядом с людьми Чёрного Коготка. Они сомкнули ряды, прикрыв спинами женщин, и те выставили копья, чтобы тварь не напала сверху. Как долго они продержатся, Чёрный Коготок не знал.

За спиной раздался стон. Многие были ранены. Плечи и грудь Чёрного Коготка тоже покрыла кровь, и не вся она принадлежала ему.

Та женщина, что не умела сражаться, попалась ему на пути ещё дважды. Когда он лежал на земле, отводя в сторону руку кочевника с зажатым в ней ножом, перед его глазами возник клинок и перерезал кочевнику горло. Это сделала женщина. Он справился бы и сам, и обошёлся бы без того, чтобы заливать лицо чужой кровью — это он сказал ей коротко и ясно, протирая глаза. Она только улыбнулась, и битва развела их в разные стороны.

Во второй раз они встретились, когда невесть откуда появилась эта тварь и бросилась на людей. Чёрный Коготок промедлил только на миг, глядя в лицо под чёрными космами, безбровое, с грубыми складками на лбу, с широкой переносицей и кровавым оскалом, и тварь почуяла его взгляд. Жёлтые горящие глаза — вот что успел увидеть Чёрный Коготок, — и тварь прыгнула, и тут же перед ним, закрывая его, встала женщина, раскинув руки. Отчаянным рывком он бросился на землю, увлекая её за собой и уже понимая — слишком поздно. И ещё понял: здесь, на этом поле битвы, она искала не справедливости и не мести, а смерти.

Прижимая её к себе, он вскинул меч. Тварь пролетела над ними. Чёрный Коготок был уверен, что задел её, но едва ли сильно. Их прикрыли его люди, и он посмотрел на женщину. От плеча к груди тянулись следы когтей, быстро наливаясь кровью.

Он знал, что спас жизнь этой женщине. Когти лишь слегка её задели. И ещё знал, что если бы не она, это он бы лежал на земле с разодранным плечом.

Теперь и лицо её заливала кровь из раны надо лбом, и волосы слиплись от крови. Они были срезаны, только потому он её и узнал.

— Марифа! — зарычал он, потому что не мог бросить эту женщину и не мог с ней возиться. И не знал, кого ещё позвать. Какие-то женщины пришли и взяли её, и теперь она была там, за его спиной.

Чёрный Коготок отдал приказ лучникам, но стрелы летели напрасно. Даже луки детей тропы были не так быстры, как этот зверь-человек, предсказать движения которого никто не мог. На глазах Чёрного Коготка он прыгнул на плечи одному из его людей, быстрым движением когтистых ног выпустил внутренности и, оттолкнувшись, взмыл в воздух раньше, чем его достали мечи. Перевернувшись в полёте, он приземлился на руки и ноги и так, как зверь, широкими прыжками понёсся прочь, чтобы напасть с другой стороны.

— Выставить копья! — закричал Чёрный Коготок. — Финн, он пошёл к вам!

Тут он почувствовал, что кто-то встал на опустевшее место у его плеча, и, обернувшись, увидел того, за кем плыл на эти берега.

— Мертвец? — спросил Чёрный Коготок, скаля зубы в улыбке, что не выражала веселья. — Я буду рад и мертвецу. Но потом отправлю тебя к ушам богов.

— Ты уже пытался, — ответил Наттис такой же улыбкой. — И другие пытались. Пока ни у кого не вышло. Но я думал, ты обрадуешься мне больше.

И прибавил торопливо, уже не улыбаясь:

— Дай команду лучникам. Сейчас. У нас будет только мгновение — я надеюсь, что будет…

Потом он вышел вперёд и закричал:

— Уту! Кочевники лгали. Твоя мать жива, она идёт сюда!

Человек-зверь остановился и обернулся к нему, склонив голову к плечу, весь покрытый чужой кровью. Это длилось только мгновение, и в это мгновение четыре стрелы ударили его в грудь. Он закричал, падая на землю, забился на ней — и с холма, от иссохшего источника, к людям бросилась его сестра, чтобы отомстить за его боль.

В это время начался дождь, хотя небо осталось ясным.

Нуру стояла на той стороне, прижав пальцы к губам, и Поно обнимал её за плечи.

— Не бойся, — говорил он. — Не бойся, я видел, твой музыкант умеет драться. Он уцелеет, а после я спрошу с него за то, что он тебя бросил! Я один тебя искал, а ему и дела не было…

Только Нуру, казалось, его не слышала.

— Ох, мои старые ноги, — раздался за спиной ворчливый голос. Знакомый голос.

Поно, обернувшись, посмотрел на старую женщину в чёрных одеждах, которая поднялась к ним по тропе, но с виду как будто и не устала, и спросил с сомнением:

— Чинья?..

— А! — усмехнулась она. — Тебе ещё никто не сказал! Прежде у Доброй Матери бывали слуги и поумнее.

— Тебе здесь больше никто не служит, — сказала Нуру, и Поно видел, как она испугана, но не понимал, отчего.

— Здесь есть двое, что связаны со мной словом, — сурово ответила старуха. — Твой брат и вот этот, что зовётся наместником. Оба в разное время клялись мне помочь.

— Ты мне не сказала! — воскликнула Нуру с отчаянием. — Отчего ты мне не сказала?

— И что ты сделала бы тогда, обменяла цветок на брата? Нет уж, ты выбрала мужчину, с этим теперь и живи.

И, помолчав, Чинья добавила с внезапной лукавой усмешкой:

— Да на что мне они, бестолковые? Ты вернула мне клыки, по одному за каждого, и мы в расчёте. Всё равно теперь всё кончилось, и я получила то, о чём так долго мечтала, и даже то, о чём мечтать не могла. А теперь мне пора.

И она пошла через провал, удерживая в руках что-то, накрытое чёрной тканью. Дождь ещё усилился, и туманные скалы, нависшие над этим местом, задрожали и исчезли; их заменило небо, светлое, будто вода лилась не с него. Тропа совсем очистилась, и стала видна дорога, достаточно широкая, чтобы прошли двое, сделанная не руками — серый камень, глубокие трещины, осыпавшиеся края. Теперь, когда туман не скрывал ущелье, путь казался страшнее.

Нуру, освободившись от руки брата, пошла за старухой, и Поно, даже не думая, пошёл за нею, и остальные тоже пошли. Только пакари остался и визжал им вслед, да толкователь поднял голову и опять уронил.

На той стороне Мараму плясал, уворачиваясь от Хасиры. Один раз она бросилась на него, но в последний миг ушла от выставленного меча. В другой раз он упал и перекатился по земле, и когтистая рука лишь едва задела его спину. Всё это время Хасира выла, и этот вой, похожий на рыдания и на крик раненого зверя, разносился вокруг, отражаясь от скал — и, спрятавшись меж людей, псы вторили ей с тоской и страхом.

Кочевники стояли в стороне. Они прекратили сражаться, все до единого, и даже Йова не призывал их к тому. Как и другие, он молчал и смотрел на тех, кого до этого дня считал богами.

— Хасира, дитя моё! — окликнула Добрая Мать. — Оставь этого человека — а вы, вы все, только посмейте двинуться! Кто тронет моих детей, тот умрёт.

И столько власти было в её словах, что никто не подумал поступить иначе.

Хасира застыла и обернулась, и Мараму попятился, не сводя с неё взгляда и не убирая меча.

— Ты ещё кто? — недобро спросил Йова.

— Когда-то вы мне служили, — усмехнулась старуха. — Долго, долго ждала я этого дня. Вы плохо берегли моих детей!

И под тихим, почти неслышным дождём, под светлым небом она пришла туда, где Уту лежал на земле, выгибаясь, и скрёб пальцами землю, и встала над ним.

— Добрая Мать? — не поверил Йова. — Кочевники убили тебя!

— Ох, ты думал, меня так легко убить? — спросила она с сочувственной усмешкой и тут же повелительно воскликнула: — Подойдите сюда! Мой сын ранен. Поднимите его туда, на холм.

— Чего это мы должны слушать тебя?

— Делайте, как она велит! — сказала Марифа, выходя вперёд. Чёрный Коготок хотел задержать её, но она отвела его руку. — Это очень, очень старая история. Слишком многое уже произошло, мы не сможем это изменить. Лучше сделать так.

— А, Марифа! — оскалился Йова. — Хочешь быть умнее всех?

— Это то, чего я никогда не хотела, брат мой, — тихо ответила она. — Об этом я никогда не просила.

Кочевники подошли. Йова мог только зло смотреть, но здесь и теперь его приказов больше не слушали. Уту подняли. Шестеро мужчин сделали это.

— Я с вами, дети мои, — сказала Добрая Мать. — Я достала цветок с рогов антилопы, а ведь они бы мне его не дали по своей воле! Дождь пошёл. Это хорошо.

Она пошла впереди, выбирая путь между павших; брела мимо погасших костров, мимо шатров, которые так и не успели разобрать после ночи; мимо притихших кустарников и опять мимо тел. Они лежали повсюду — воины и кочевники, что пришли сюда в надежде на бессмертие, и их женщины, и люди с чужих берегов. Все они бились за то, во что верили — но они верили в разное, а значит, кто-то неизбежно ошибся.

Лишь у края разорённого битвой лагеря Добрая Мать на миг остановилась и посмотрела на каменного человека, но о чём она думала, никто бы не смог сказать. Потом она заметила того, кто, сжавшись, пытался укрыться за каменным телом. Слепой, он не понимал, чем кончилась битва и кончилась ли она.