Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 1)
Олли Бонс
Клыки Доброй Матери
Глава 1. Ущелье
Когда мы впервые встретились, она была едва ли выше моих коленей.
Я не слышал, как она пришла. Не потому, что не мог, а потому, что ветер пел в ущелье, и свет сменялся тьмой, а холодная пора теплом быстрее, чем я успевал сделать вдох. Или я тогда не дышал?
Время кружилось и летело, заносило песком и проливалось дождями. Вход моей пещеры завалило, и осыпались своды, и склоны поросли травой. Я знал, что всё равно могу встать и уйти, нужно только подняться…
Но я не хотел.
Однажды земля дрогнула. Стон раздался в глубине, и могучие камни затрещали, ломаясь. А после — впервые за долгие годы ветер коснулся моего лица, и для меня настало утро. Теперь я мог бы увидеть небо, если бы только наклонился вперёд.
Но я не хотел.
Сюда заглядывали птицы, и, помнится, дождь мочил мои стопы, и ветер рассказывал о жизни по обе стороны ущелья, о пустыне и о море. Меня ничего не держало, ничего не мешало уйти.
Но я не хотел.
Наверное, кровь была на её руках, покрытых серой пылью и царапинами, расчерченных тонкими белыми нитями старых шрамов. А может, она ободрала бок, протискиваясь мимо моих коленей. Но я помню, как она застыла, глядя снизу вверх, протянула пальцы и прошептала с восторгом:
— Каменный человек!
Её руки были тогда слишком коротки, чтобы достать до моих щёк, хоть я и сидел.
— Выступ — как нос, а вот и рот! — указала она, приглядываясь. Вся запылённая, от тёмных волос, похожих на птичье гнездо, до босых израненных ног. Только глаза чистые, как вода бассейнов Паи-Ардхи, моего города, как его синие камни. Слишком ценные глаза для такого лица, грязного и тёмного от солнца.
— Каменный человек, а я Нуру! Здесь короткий путь, правда? Говорят, сюда нельзя, плохое место, но обычной дорогой не успеть. Прошёл дождь! Я иду к пустыне, туда, где живут длиннорогие вай-вай, красные антилопы. Ты слышал о них? Такие быстрые, как ветер, и не показываются людям, а рога изогнуты вот так…
Взмахнув руками, она показала, как.
— После дождя у них на рогах распускаются цветы! Ты можешь представить? Я могу. Никто не видел, никто, никогда… нет, наверное, кто-то видел, иначе откуда все знают. Если найдёшь стадо вай-вай после дождя, будешь счастлив всю жизнь! А добудешь такой цветок, исполнится любое желание. Каменный человек, я пойду. Как вернусь, расскажу, что видела!
Протиснувшись мимо моих ног, она заспешила дальше, прихрамывая на камнях. Я тотчас забыл о ней. Я не удивился бы, осознав себя в другой раз тогда, когда мир опять изменится, когда и кости выросшей и состарившейся Нуру истлеют в земле, и никто, кроме меня, не будет помнить о ней. Но она вернулась.
— Видела! — воскликнула она, карабкаясь мне на колени. Лицо её осунулось ещё больше, а глаза горели. — Каменный человек, я видела цветы, я буду счастлива всю жизнь! Слушай…
Она коснулась меня ладонями, нахмурила брови.
— Бедный, наверное, ты давно ничего не видишь. Я почищу тебе глаза, можно? Тебе не больно? Вдруг больно, хоть ты и каменный. Но тогда тебе и от земли больно. Потерпи немножко, я её уберу. Вот так…
Она скребла пальцами и сосредоточенно дула. Мне было всё равно. Я мог видеть и без того.
— Почти как настоящий, — сказала она и прижалась к моей груди, но тут же запрокинула голову. — Ты знаешь, какая пустыня? Вся белая, а трава жёлтая, бледная, как расколоченное яйцо, и вот такие холмы!
Она изобразила рукой волнистую линию.
— Внизу синие и серые полосы, а макушки красные, как закат над морем. Я смотрела сверху. Прибежала, и нет никаких антилоп. Я думала, что заплачу, каменный человек. Знаешь, я почти никогда не плачу, но стало так обидно. Всё же я не ушла, а стала смотреть.
Она поёрзала на моих коленях, поджимая ноги, и, глядя в глаза, продолжила горячим шёпотом, как будто здесь нас могли подслушать:
— И представляешь? Вдруг песок шевельнулся. Это был не песок, а цветы, просто антилопы так тихонько лежали, что я и не разглядела их! Вай-вай красные, как полосы на холмах, рога тёмные, а цветы белые, и ещё листья, представляешь? Только они почти сразу убежали. Я спустилась, вдруг нашла бы цветок, но цветов не осталось. Я всё равно буду счастливой, раз такое увидела! Всю жизнь буду счастливой! А теперь мне пора, каменный человек.
Наверное, мои глаза, протёртые ею, и впрямь видели лучше. Я видел, как она морщится, неловко спускаясь и становясь на израненные ноги. Видел, что свет льётся сверху, а значит, прошла ночь.
Она помахала мне и ушла, эта Нуру, которая почти никогда не плачет. Убежала в свою жизнь, наивно веря, что всё тут же изменится из-за каких-то цветов, что там, по ту сторону ущелья, её уже ждёт счастье.
Тогда я и стал отмерять время вдохами.
Может, это не продлилось бы долго. Может, время, притихшее, как ветер, взметнулось бы опять, вихрясь у моих ног, наметая и снося поселения, меняя русла рек и осушая их, сдвигая горы. Я слишком устал, чтобы за чем-то следить. Чтобы ждать. Но как только ночи и дни начали сливаться в одно, она вернулась.
Я опять не заметил, как. Не знаю, долго ли она плакала, уткнувшись в мои колени. Но когда подняла лицо, глаза были уже сухими и злыми.
— Я видела цветы, — сказала она, — и ничего не поменялось. Только зря ходила. Меня били за то, что надолго ушла. Хорошо тебе, каменный человек: сидишь себе, не трудишься, и нет у тебя забот, где достать еду!
Нуру встала у стены рядом со мной и притихла. Я успел забыть, что она здесь.
— Нет, совсем нехорошо, — раздался тихий голос. — Ты видишь только этот тёмный камень, а слышишь только ветер. Бедный, ты не можешь уйти!
Я мог, только не хотел. Как не хотел и объяснять ей, почему это так. Мне было всё равно, где сидеть, всё равно, что я вижу. Моя грудь была слишком тяжела, чтобы дышать, и ноги слишком тяжелы, чтобы сделать шаг. Однажды я пришёл сюда, чтобы отдохнуть, и усталость никуда не делась.
Весь день она разбирала завал у моих ног, надеясь, что тогда я встану, и огорчилась, что это не помогло.
В следующий раз Нуру явилась с ведром морской воды.
— Посмотри! — сказала она, с трудом удерживая свою ношу двумя руками. — Видишь, небо отражается. Посмотри хоть так! Оно такое синее. Увидел?
И, опустив ведро, она поклонилась.
— Каменный человек, можно я тебя умою? Ты весь зарос землёй. Я осторожно, ладно?
Даже мысли в моей голове были тяжелы, как камни. Я истратил все силы, чтобы подумать: мне всё равно, и лучше умойся сама. Она не услышала.
Теперь мне нужно было отдохнуть, но она не отставала.
— Нюхай! — потребовала Нуру, возясь на моих коленях. В ладонях, сложенных лодочкой, поблёскивала вода. — Слышишь, как пахнет морем?
Пахло свободной водой, нагретой солнцем, и пылью. Нуру тёрла меня щёткой, старой щёткой с остатками волокон, съеденных работой и временем. Тёрла и ни на миг не замолкала.
— У скарпа длинные листья, — говорила она, держась за моё плечо. — Такие зелёные, что прямо синие, даже лиловые. Жёсткие, с острыми концами, почти как отцовский нож. Отец режет эти листья. Поно везёт их в большой двор — мы возили вместе, но теперь я большая и помогаю маме. Мы бьём листья сильно-сильно, промываем, и остаются волокна. Их нужно разложить, чтобы сохли, а потом чесать, убирать лишнее.
Нуру умолкла на мгновение, чтобы утереть пот со лба, размазав по лицу пыль и грязь, и опять заработала руками и языком.
— Из волокон братья делают верёвки и щётки — вот как эта, только новые, красивые, понимаешь? Эта — старая. Новые на продажу, их нельзя брать. Верёвки увозят за море. Ты знаешь, каменный человек, что в море плавают другие острова? Самый большой — Равдур, Разделённые земли. Говорят, там есть птицы на четырёх ногах, размером с антилопу, и белый лес. Если в него зайдёшь, то умрёшь. Там дома из дерева, а не из глины и тростника, и боги там другие, братья Великого Гончара. Наши верёвки и щётки там побывали, а мы — нет. Смешно, да? Однажды я тоже поплыву через море, вот увидишь.
Она стояла на моих бёдрах, покачиваясь, и то и дело привставала на носки. Её весёлое лицо то появлялось у моего подбородка, то исчезало, когда Нуру мочила щётку в ведре, зажатом между ног.
Обхватив меня за шею, она перешла к ушам и тёрла их старательно и долго. Я охотно ссадил бы её. Моё негодование поднималось волной, но волна слишком быстро теряла силу, и уже только пена щекотала мне пальцы, неспособная сдвинуть их с места. Тогда я смирился, как смиряются с ветром и водой с неба.
— Теперь и ты пахнешь, как море, — сказала Нуру, принюхавшись. — Почти как море. А раньше вонял, как плесневелый камень!
Я не поверил ей, но спорить не стал. Она спустилась и отошла, любуясь делом своих рук.
— Море — вон там, видишь, куда я показываю? Если бы только я могла тебя передвинуть! Всего три десятка шагов в ту сторону, и ты видел бы море. И корабли!
Нуру стояла, вытянув руку, тонконогая и серая, будто её валяли в пыли, а под пылью тёмная от солнца. Её лицо с потёками и следами размазанной грязи вдруг совсем изменилось: она улыбнулась, как улыбаются мечте. Маленькая, нелепая поделка из плохо обожжённой, растрескавшейся глины и спутанного комка волокон, подобранных Великим Гончаром из всякого сора — и светло-синие, чистые камни глаз.
— Корабли! — повторила она вдохновенно. — Ох, сколько всего знают мореходы! Я очень люблю их слушать, больше всего на свете. И почему не бывает женщин-мореходов? Я вырасту и уплыву, клянусь! Как можно сидеть на одном месте, когда в мире столько всего?