Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 3)
— Ящик упал! — воскликнула она с болью. — Ящик упал…
Она долго ничего не могла сказать, а я не мог понять. Было так: груз, плохо закреплённый, сорвался, а под ним стоял человек, отец Нуру. И она, зоркая, видела с холма суету на палубе, и слышала крики, и отослала Поно за матерью, а сама слетела вниз, никто не погнал.
Она видела кровь на тёмных досках, тоже тёмную, и прочее, что осталось.
— Только ноги, — плакала Нуру. — Ноги его, а дальше — дальше не он… А ноги его…
К кораблю набежали люди, и всем было не до неё, и из всех, кого знала, Нуру пришла ко мне, от меня ждала утешения. Я поднял руку, чтобы погладить её по голове, но когда опускал ладонь, понял, что рука осталась на месте. Я сделал усилие, и опять показалось, поднял, и опять рука не двинулась.
Нуру плакала, и слёзы её жгли мне колени, а сердце жёг страх. Я думал, что могу подняться, стоит лишь захотеть, много времён я думал так, но вот захотел — и не смог.
Мы молчали, поглощённые горем, каждый своим, и всё изменилось между нами с того дня.
Нуру ещё приходила, но реже и как будто по привычке. Она больше не пела и не рисовала для меня, уходила не прощаясь, а приходя, едва склоняла голову. Она клала мне на колени руки, исцарапанные жёсткими листьями, и засыпала. Раньше с нею я чувствовал себя живым, теперь же я был не более чем куском камня. Мои волосы из травы засохли, и их разнесли птицы и ветер. Цветочные ожерелья увяли.
Было время, я хотел тишины и с досадой пережидал её песни и болтовню. Я не просил, чтобы меня тёрли щёткой и поливали водой, и сердился на это. Теперь осталась лишь боль.
Поговори со мной, думал я. Я живой, всё ещё живой тут, внутри.
Но похоже, Нуру в это больше не верила.
Она росла, и чтобы взглянуть мне в глаза, ей больше не приходилось карабкаться на мои колени. Я не заметил, когда её волосы, похожие на очёски шерсти, стали гладкими тёмными косами. На лице её, чистом, всегда теперь умытом, не сверкали больше синие камни глаз. Они потускнели и выцвели.
Но прошло время, и к ней вернулись песни, уже не грубые морские, а другие, печальные. А я до боли тосковал о прежней Нуру, как если бы она умерла. Я знал, что больше никогда её не увижу.
— Другие берега, — горько усмехалась она, заговаривая со мной изредка. — Если бы мог, ты бы смеялся над моей глупостью. Какие ещё берега, если и выспаться некогда! Не хочешь умереть с голоду — работай, вот и всё. Может, есть у меня красивые платья или бусы? Ничего нет… Тружусь, тружусь, а всё уходит на еду и на целителя для мамы. Мне и медного ногтя не отложить…
Если бы я мог, то сказал ей, что тело красиво и так, как создано Великим Гончаром. К чему оборачивать в ткани? Что же до украшений, я никогда не любил эти попытки подражать моему народу.
По нашим телам, по щиколоткам и запястьям текли золотые жилы, сплетаясь в узоры, причудливые и тонкие. Нити золота обвивали шею, у женщин спускаясь на грудь, и проступали камни — зелёные, красные, синие, они сверкали в мочках ушей и на лбу, одно целое с кожей из красной глины. Никакие поделки, даже самые искусные, не могли сравниться с тем, чем одарил нас по праву Великий Гончар.
Золото и камни чужеродны телам людей. Их ожерелья, браслеты, кольца и бусы странны и дики. Ведь никто не крепит к себе руку или ногу из камня и металла, зачем же так поступать с кожей?
Однажды Нуру, поднявшись с земли — она по обыкновению лежала на моих коленях, молчаливая и тихая, — окинула меня долгим взглядом.
— Ты хоть знаешь, как трудно сюда добираться? — спросила она, и голос её показался мне чужим. — Я протискиваюсь меж камней, а они шатаются, и другие грозят упасть на голову. Однажды меня завалит. Разве ты придёшь на помощь?
Она смотрела на меня с горькой усмешкой.
— Я была мала, не понимала. Ещё и полные вёдра таскала. Вот дура… А теперь я не так свободна, как в детстве, и не знаю, зачем вообще сюда хожу!
И Нуру ушла, не поклонившись.
Я ждал столько же, сколько всегда, но она не вернулась. Я ждал вдвое и втрое дольше и, наконец, понял, что жду напрасно.
Живущие много времён не тоскуют о малом. Цветы пустыни живут до первого зноя, уходят к Великому Гончару звери и птицы, даже земля меняет свои очертания. Я знал, что и это дитя будет забавлять меня недолго, ведь короток век людской, но Нуру ушла слишком рано. Обида жгла мне сердце. Обида не на это дитя — в чём её вина? — а на что-то иное, чего я не мог осознать.
И вот, я сидел, тщетно пытаясь уснуть. Молил о покое, а сам слушал, что несёт ветер.
И он принёс звук её шагов.
Нуру пришла с ведром. Сжав губы в линию и раздувая ноздри, она осмотрела меня от пальцев ног до подбородка, но выше её взгляд не поднялся. Взяв щётку под каменным выступом, Нуру смочила её и принялась усердно тереть моё тело, но совсем не так, как раньше. Она работала упорно и зло, опираясь коленом на мои пальцы и не прося за это прощения.
— Дура я была, — пробормотала она с горькой усмешкой. — Нашла друга, который и слова доброго не скажет. Трудилась с рассвета до ночи, а выдавалось время, бежала сюда. Боялась, тебе скучно. Да лучше бы я спала! Разве ты слышишь меня, ты, кусок камня? Слышал, о чём я тебе говорила? Потешался надо мной, должно быть, и над моими глупыми мечтами.
Мечты не глупы, хотел сказать я. Не глупы, если они зажигают огни в глазах и делают сердце лёгким.
— Конечно, мне не бывать за морем! — воскликнула Нуру. — Мореходы не берут в команду женщин, даже чтобы драить полы или варить обед. Они сказали, возьмут меня для утех, и смеялись. Смеялись! Я ненавижу корабли, и пусть они все потонут!
Она умолкла, натирая мои плечи, и молчала, пока не дошла до локтей.
— Ты не так уж красив, — сказала она, всё ещё избегая смотреть мне в глаза. — Ни узоров, ни цветных камней. И всё же за тебя заплатят золотом, и дура я была, что не решилась на это раньше. Я устала, слышишь ты, устала, только работа, работа за медяк, у братьев свои семьи, а у меня Поно и больная мать — я устала! Устала выгадывать, чтобы хватило еды. Плачу целителю, а долг только растёт. Я не знаю, что будет завтра, я устала бояться, я устала!
Голос Нуру дрожал, но она не плакала. Я ощущал её боль, как свою, и сделал бы всё, чтобы её унять. Если бы я только мог.
— Ты отправишься в Дом Песка и Золота, — сказала Нуру, глядя в сторону. — Светлоликий Фарух щедро заплатит мне. Я смогу не бояться, не нужно будет унижаться перед целителем, и я уеду отсюда. Туда, где маму вылечат, где нет моря, проклятых мореходов и их кораблей! А ты… а тебе там будет хорошо. Там красиво, должно быть, в Доме Песка и Золота. Так даже лучше, а здесь — здесь может упасть камень, и тебя разобьёт…
Голос её под конец совсем сел. Не выдержав, Нуру расплакалась и, отбросив щётку, припала к моей груди.
— Прости меня! — воскликнула она. — Хороший мой, прости, но что мне делать, что? Я больше не могу, не могу больше! Я видела цветы в пустыне и верила в счастье, так верила, а оно не пришло. Может, я уснула тогда, и вай-вай пригрезились мне во сне?
Нуру прижималась ко мне, всхлипывая и дрожа всем телом. Она пыталась зажать себе рот, чтобы голос её не летел по ущелью эхом, и плач, горький и слабый — крик о помощи, на который некому откликнуться, — рвал мне сердце. Дрожащие мокрые пальцы её нащупывали мои в тщетной попытке пожать, и как бы я хотел пожать их в ответ!
— Нет, нет, — вскричала Нуру, — я не могу так! Не отдам тебя им! Прости меня, прости… Видишь, до чего я дошла — хотела продать друга! Нет, повернётся гончарный круг, и будет ещё день, и может, он принесёт нам счастье. Я ещё могу держаться! Нужно верить, каменный человек, да? Нужно верить?
Нуру подняла глаза и застыла. Медленно, осторожно подняла руку, провела пальцами по моей щеке.
— Это вода не высохла? — пробормотала она и уже двумя ладонями утёрла мои глаза, а потом зашептала потрясённо:
— Ты плачешь!.. Бедный мой, ты плачешь, ты живой, а я перестала верить в это! Ты живой, ты всё слышишь, всегда слышал!
Она плакала и смеялась, и гладила меня по щекам, и в сумерках ушла счастливой, будто я дал ей знак, что всё наладится. Лучше бы это дитя обменяло меня на золото, или что ей обещали за такого, как я. Но кому и зачем платить за людей моего народа?
Дети Великого Гончара, мы выше вождей людских. Сотворённые из красной глины с берегов полноводной Вануи, первыми мы явились на эти земли, и возвели город, и жили — как долго, ничем не измерить. Тогда не было смерти, и не было времён.
Прочие дети явились позже и всегда почитали нас как первых. В любом поселении мы находили приют, и услужить нам было за честь. Что изменилось, пока я спал?
Я ждал и ждал, но Нуру опять пропала.
Она пришла в ночь, когда над ущельем ревела буря. Ветер летел — казалось, он смёл бы меня, будь я не так тяжёл. Камни трещали. Великий Гончар сердился. Он топал ногой и склонялся ниже, пытаясь отыскать глину, чтобы исправить свою работу. Пальцы его тревожили землю. Стены ущелья стонали и пели.
Нуру — листок, подхваченный ветром — прибило к моим ногам. Растрёпанная, тёмная в этой тьме, она обняла меня за шею. Руки её дрожали, тело дрожало, голос дрожал.
— Проснись! — взмолилась она. — Проснись, каменный человек! Прошу тебя, прошу, мне не на что больше надеяться! Слышишь, братья решили: Нгуву возьмёт к себе мать, Ндани заберёт Поно, а меня — меня отдадут Хепури, торговцу, в жёны. Они уже сговорились, он принёс дары… Все рады, они меня продали. Все знают про Хепури: когда Великий Гончар обжигал его в печи, пережёг сердце, и теперь нет в нём милости ни для кого. Он уже брал жену, и она умерла. Я не хочу!