Оливия Вильденштейн – Жестокие наследники (страница 12)

Грегор кивнул на Котёл.

— Пожалуйста, опустите руки внутрь, дети.

Тепло разлилось под моими веками. Я яростно заморгала, чтобы не дать пролиться слезам. Я не стану показывать слабость сегодня вечером. Я буду примером стоицизма. Я заставлю своего отца гордиться мной.

«Для тебя, Иба», — подумала я, погружая руку внутрь.

Я столько раз просила Ниму рассказать мне историю её свадьбы, что знала, чего ожидать: котёл будет удерживать мою руку на месте до завершения обряда.

Краем глаза я увидела, как Римо ввёл свою руку рядом с моей. Когда его пальцы сомкнулись на моих, я пробормотала:

— Не надо.

Он дёрнулся, но Котёл поймал его руку в ловушку.

Наши руки не должны были соприкасаться, чтобы Котёл соединил нас, но, очевидно, суть церемонии не была объяснена лусионаге. Так что теперь, пока Котёл не освободил нас, его рука соприкасалась с моей.

Фу.

Мерцающие нити магии поднялись из тёмных глубин и устремились в наши руки, орошая наши вены своим потусторонним светом. Пение зазвучало заново. Теперь это была более звучная и живая мелодия, которая, казалось, подстёгивала магию, заставляла её течь быстрее, наполнять нас сильнее. Моё сердцебиение участилось, стуча в такт песне, которая проникала в каждый уголок моего существа.

Пальцы Римо дёрнулись на моих, его пульс защекотал костяшки моих пальцев. По крайней мере, не только моё сердце готово было выскочить из груди. По какой-то причине, зная, что Римо тоже встревожен, я почувствовала себя лучше. Я не хотела, чтобы он наслаждался этим моментом, даже гнусно. Я хотела, чтобы ему было так же неудобно и тревожно, как и мне.

Прежде чем я сделала следующий вдох, пение закончилось, и Котёл спрятал свою магию, теперь переплетённую с нашими сущностями. Подобно щупальцам пугливого октаса, блестящие зелёные нити исчезли в круглом сосуде, который, пыхтя, исчез, оставляя за собой клубы чёрного дыма.

Я вырвала свою руку из руки Римо и прижала её к своему бешено бьющемуся сердцу. Мою кожу покалывало. Было то холодно, то горячо, она онемела и стала сверхчувствительной. Это напомнило мне о том времени, когда я задела рептильное тело дайлы, и оно выстрелило в меня такой сильной дозой яда, что моё сердце остановилось на целых пять минут. Когда я пришла в себя, Джия и Сук рыдали, уверенные, что я мертва, в то время как Римо, которого не было рядом, когда я потеряла сознание, уверял их, что со мной всё будет в порядке, что небольшое количество яда вряд ли убьёт Трифекту. Когда наши глаза встретились, его глаза казались ослепительно яркими. Поскольку их блеск не был вызван слезами, я предположила, что это была надежда… надежда, что он ошибается, и яд дайлы покончит со мной навсегда.

Тот же блеск оживил его глаза сегодня вечером, когда он осматривал свою руку. Привязка к котлу, к счастью, не была похожа на маркировку фейри — на нашей коже не осталось никаких внешних следов. Мне было бы ненавистно иметь букву «F», которая загоралась бы каждый раз, когда мой пульс учащался.

Наконец, он опустил руку на свою тёмно-синюю тунику, которая сияла, как атлас, в мерцающих огнях фейри, качающихся над нашими головами.

— Ну, это было на удивление безболезненно.

Я всё ещё тёрла свою руку.

— Для тебя, возможно.

Его рыжевато-каштановые брови почти сошлись на переносице.

— Тебе больно?

— Прикасаться к дайле было приятнее, чем к твоей руке.

Я говорила тихо, чтобы мои родители и Грегор не могли услышать язвительность, слетающую с моего языка.

Фейри, одетая в платье, которое выглядело сшитым из крыльев бабочки, приземлилась рядом с нами и протянула два светящихся шара.

— Поздравляю с вашей помолвкой, Массини. Пусть Небеса благословят вас обоих.

— Спасибо, Лидия, — сказал Римо.

Я предположила, что он знал её имя, потому что она была одной из его многочисленных подружек. Зачем ещё бы Римо Фэрроу узнал имя человека, стоящего настолько ниже его по положению?

Я выхватила шар из руки Лидии и держала его, пока он не превратился в кубок с волшебным вином. Мне не нравился этот напиток, потому что в нём было полно пузырьков, но я хотела чего-нибудь, что отвлекло бы меня от моего затруднительного положения, каким бы фальшивым всё это ни было.

Поскольку Лидия всё ещё смотрела на него так, как будто он изобрёл фейский свет, я наклонилась к нему и прошептала:

— Ты должен забрать Лидию домой и отпраздновать.

Его глаза метнулись к моим так быстро, что мне пришлось откинуть голову назад, чтобы наши носы не столкнулись.

Когда он сердито посмотрел на меня, я улыбнулась, а затем спрятала улыбку за кубком с вином. Возможно, от меня исходил наивный дым, но я не была наивной. Мои глаза были открыты, и я наблюдала за ним. Ожидая, что он споткнётся и совершит оплошность, которая выведет его из борьбы за корону. Конечно, это было притворство, но разве не было бы прекрасно, если бы он потерял мою руку по своей вине? Это показало бы меня невинной — какой я и была — а его злым — каким он и был. Я бы ничего так не хотела, как чтобы Неверра увидела истинное лицо Римо Фэрроу, а не яркого, молодого, дисциплинированного лусионага, которым он себя выставлял.

Лидия протянула ему золотой шар.

— Вино?

Он медленно оглянулся на неё.

— Спасибо, но я не пью.

— С каких это пор? — спросила я.

— С незапамятных времён.

Грегор приблизился, и Лидия взлетела вверх, убравшись с его пути. Он протянул свой кубок к моему, и, хотя мне не хотелось чокаться с ним, я послушно подняла свой кубок.

Когда металл встретился с металлом, он сказал:

— Знаешь, в моё время, когда женщина была свободна, на неё мог претендовать любой мужчина, превосходящий её по рангу.

Я сморщила нос.

— Как дико.

— Могут ли на несвязанных мужчин претендовать женщины более высокого ранга или, я полагаю, мужчины? — спросил Римо.

— Нет.

Густые белые волосы Грегора взметнулись, когда фейри пролетела над нашими головами, неся блюдо с завернутыми в листья салата жареными октасами.

— В нашем мире так нельзя.

Он схватил два свёртка и отправил их в рот.

— Я так рада, что наш мир эволюционировал, — сказала я.

Римо ничего не сказал. Зная его, он, вероятно, оплакивал наши новые обычаи.

Взгляд Грегора остановился на чём-то позади меня. Я обернулась и увидела мать Ибы, Эддисон, идущую под руку с Анджелиной. Наблюдая, как они целуют других гостей, я задавалась вопросом, знала ли Анджелина, что её сын, возможно, жив.

В тот день, когда Кингстон предположительно был казнён, в тёмных волосах Анджелины появились седые пряди, а её глаза стали навечно стеклянными. Я думала, что это из-за душевной боли, но из подслушанного разговора взрослых узнала, что после неудавшегося переворота Кингстона Эддисон утешила супругу Лайнуса обильным количеством пурпурного пуха. Теперь они проводили свои дни взаперти в гостиной моей бабушки, бездельничая в велюровом будуаре, вдыхая галлюциногенное растение и переживая своё разочарование в мужчинах.

— Внучка, разве ты не выглядишь восхитительно сегодня вечером! — Эддисон провозгласила это слишком воодушевленно.

Её дыхание и бледно-лавандовые волосы пахли мальвой — сладко и остро, с оттенком тошноты. Я попыталась отойти, но это привело бы к тому, что я столкнулась бы с Римо. Я выбрала лучшее из двух зол и осталась рядом со своей чокнутой бабушкой.

— Не так ли, Анджелина? — спросила Эддисон.

Глаза Анджелины выкатились из орбит. Я не была уверена, что мой образ вообще запечатлелся в её зрачках, но она ворковала и шептала:

— Твои глаза кажутся фиолетовыми, — её ноздри раздулись. — Ты даже пахнешь фиолетовым.

Глаза моей бабушки расширились от удивления.

— О, да!

Позади неё Нима покачала головой, пробормотав что-то на ухо моему отцу, что отвлекло его от Сайласа.

— Эддисон, ты приехала!

Он взял мать за локоть и повел её к деревянному обеденному столу в форме дуги, отягощённому приготовленным угощением.

— Почему бы мне не устроить тебя?

Анджелина, чья рука все еще была обхвачена рукой моей бабушки, оступилась, так как её ноги не поспевали за резким движением моего отца.

— Она сошла с ума, когда потеряла своего сына.