Оливия Вильденштейн – Серафим (страница 8)

Ее губы, такие бледные без помады, задумчиво изогнулись.

– Он отвел меня в тир. Научил обращаться со всем, от пистолетов до винтовок.

Я закатила глаза.

– Как романтично.

Мими повернула голову и открыла глаза.

– Это спасло меня, Селеста.

– Спасло?

Ее рука замерла в моих длинных каштановых волосах.

– От моего отца.

Мои зубы заскрежетали. Я обещала не вмешиваться, но вопрос вырвался сам собой.

– Как он тебя обидел?

– Так, как могут обидеть только мужчины, которым не хватает самообладания и морали.

Я никогда не выбирала никого со счетом выше сорока, но грех мне не чужд. То, что я не выбирала их, не означало, что я не изучила анкеты и преступления, которые они совершили, дабы заработать свои баллы. Жестокие преступления. Неискупимые. Вот истинная причина, по которой я держалась в стороне, не считая их достойными. Они были монстрами, более ужасными, чем те, что населяли истории офана Пиппы.

Мои мысли вернулись к Найе. Я подумала, как однажды ей придется иметь дело с подобными грешниками, решать, заслуживают ли они второго шанса и станет ли она той, кто дарует его им. Обычно самых опасных, особенно мужчин, оставляли неоперенным мужского пола, но некоторые девушки тоже брались за них. Лей так и поступила.

Вот только Джаред оказался не столь ужасен, потому что заработал свой трехзначный счет из-за ошибки мужчины, который вдохновил меня на покупку неоновой свиньи с крыльями.

– Твой отец еще жив?

– Нет, ma chérie.

– Как он… умер?

– Безболезненно. К сожалению. – Ее внимание переключилось на жемчужно-серый потолок. – Я слишком хорошо прицелилась.

– Мне так жаль, Мими.

– О чем ты сожалеешь?

– О том, что ты пострадала от руки того, кто должен был тебя любить.

– Хм-м. – Она провела рукой по мягкому одеялу. – А мне не жаль. Будь отец добряком, я бы не встретила Пьера. Не встреть я его, не научилась бы стрелять. А если бы не научилась обращаться с оружием, Исаак Адлер никогда бы не нанял меня, и я не смогла бы вырастить Джареда, а потом и тебя. – Она провела костяшками пальцев по моей щеке. – Я верю, что все происходит по какой-то причине. Даже ужасные вещи. – Мими приняла мое молчание за непонимание, потому как добавила: – То, что не уничтожит, изменит тебя. Помни об этом, Селеста. Помни, что тот же самый огонь, который обращает песок в стекло, способен обратить бревна в пепел.

Если только это не ангельский огонь. Ангельский огонь обращал материю в ничто. Он сжигал крылья и уничтожал души.

Я перекатилась на спину.

– Не люблю огонь.

– Жизнь без огня была бы холодной и тоскливой, ma chérie. – Мими провела по одной из фиолетовых дуг, окаймляющих мои глаза, – отсутствие сна сказалось на моей внешности, наградив меня темными кругами. – Теперь поспи немного, а утром мы приготовим блинчики, чтобы я могла продемонстрировать чудеса огня. Если только ты не предпочтешь есть сырое тесто.

Я искоса взглянула на нее, ответив на слабую улыбку.

– Можешь рассказать мне больше о Пьере? Что с ним случилось?

– Он был в составе иностранных легионов.

– И?

– Закрой глаза, и я расскажу тебе историю о том, с чего мы с Пьером начали, а затем и о том, чем все закончилось.

Закончилось. Как я ненавидела это слово.

Я заставила себя сомкнуть веки, когда Мими начала свой рассказ. Казалось, мой разум заключил тайный сговор с сердцем, не желая слышать концовку, и отключился, пока Мюриэль и Пьер все еще были счастливы вместе.

Вздрогнув, я резко проснулась, когда по краям плотного бордового дамаста забрезжил рассвет, проклиная себя за то, что упустила драгоценное время с Мими. Протерев глаза от остатков сна, я перевернулась.

Когда мой взгляд встретился со взглядом, который я не видела много лет и который, как я надеялась, больше никогда не увижу, я села.

Прибытие серафима означало только одно: Мими больше нет.

Глава 5

– Нет! – Я подползла к Мюриэль, не обращая внимания на Серафа Ашера.

Ее лицо было гладким, без боли и меланхолии, которые она носила в себе десятилетиями. Я прижалась к ее щеке.

– Ты оставила меня, даже не попрощавшись, – прохрипела я ей на ухо.

– Селеста… – Голос Ашера вернул меня в самое мрачное время моей жизни.

Я отстранилась от Мими, потирая ладонями щеки, которые становились мокрыми так быстро, что казалось, будто слезы вытекают прямо из пор.

– Ты, заткнись. – Я нахмурилась, когда кости крыльев напряглись и отринули перо. – Матерь пернатая. – Выругалась я, закрыв глаза, пока боль не утихла, а затем открыла веки и устремила взгляд на того, кто заставил мою подругу вознестись, а прежде и испепелить ее крылья.

Лей мертва из-за него.

– Не знала, что сбор душ входит в число обязанностей серафима. Разве у лидеров Элизиума нет занятий поважнее, чем переправлять души? – Моя спина напряглась, когда еще одно перо отделилось от костей.

– Я понимаю, тебе больно…

– Больно? Мне не больно. Я. В. Ярости, Сераф. – Мой голос едва превышал громкость шепота, но, должно быть, он оказался мощным, поскольку Ашер расправил широкие плечи и сложил руки, натягивая коричневую замшу на его торсе. – Сначала Лей, теперь Мюриэль. – Я взяла ее руку и прижала к щеке, умоляя ее пальцы погладить мою кожу в последний раз. – Ты не можешь вернуть ее? Знаю, что она не может жить вечно, но… – Мой голос сорвался. Дрогнул. Я сомкнула губы, прежде чем бушующий во мне всхлип смог разорвать жалкий воздух.

Ты обещала мне недели.

И блинчики. Ты обещала мне блинчики!

Мои слезы стекали по костяшкам пальцев Мими, смачивая мозоли, оставленные ее любимыми венчиками и деревянными ложками.

К кому мне теперь возвращаться домой по выходным?

Кому жаловаться в плохие дни? Или в хорошие?

Ох… Мими.

– Знаешь, Сераф, как только ее душа примет небесную форму Элизиума и поймет, что ты сделал, она тебя возненавидит. Вернее, что ты не сделал – не спас мальчика, которого она любила. Мальчика, чья душа не заслуживала забвения.

– Ты закончила? – Хотя контуры тела Ашера были размыты, его бирюзовые радужки, оттененные бронзой, оставались четкими.

– Тот день, когда я закончу обличать несправедливость, совершенную нашим видом, станет днем моей смерти, так что нет, я не закончила. Но однажды это произойдет. Может, через три месяца. Может, через семьдесят лет. Кто, во имя Абаддона, знает, когда это тело откажет? Когда смерть наконец заставит меня умолкнуть? Какой же праздник тогда устроят во всех гильдиях, а?

Челюсть Ашера сомкнулась, а его загорелые руки напряглись, все еще сложенные и прижатые к груди.

– Теперь ты закончила?

– Разве я не по-английски сказала? Ох, подожди… это же не имеет значения, поскольку ты свободно говоришь на всех языках. – Мои лопатки пронзила стрела боли. Упало еще одно перо.

– Селеста, прекрати.

– Почему? Я задеваю твои чувства, Сераф? Не думала, что они у тебя есть. – Ишимы снова ощипали меня, и я стиснула зубы, пока не поняла, что горячие болезненные вспышки заглушают боль в груди. Тогда я расслабилась и приветствовала ее.

Ашер низко и протяжно зарычал.

– Спорим, ты уже жалеешь, что вызвался забрать душу Мюриэль, а?

Его губы превратились в тонкую полоску, выделяя небольшие морщинки вокруг, как и те, что окаймляли его глаза. Ангелы не стареют ни в Элизиуме, ни в Абаддоне, а в гильдиях стареют крайне медленно, но Ашер, казалось, постарел лет на десять с тех пор, как я видела его в последний раз в Париже.