Оливия Вильденштейн – Дом пламенных клятв (страница 40)
– Я хочу искупаться, – говорю я после очередной смены охраны.
– У меня нет полномочий выпускать тебя из клетки. – Катон стоит, прислонившись к черной стене и перочинным ножом чистя апельсин, дольки которого втихаря переносит мне волшебным ветром.
– Почему? – Я знаю ответ, но хочу услышать от него.
Он молчит.
– Где Данте? – Не то чтобы я ждала визита короля-фейри, но мне любопытно, чем он там занят. – Как его глаз? – Катон как воды в рот набрал. – А Юстус? Куда он подевался?
Мой страж пристально глядит на фрукт в руке, избегая моего испытующего взгляда. Я с досадой рычу.
– Катон! Как, по-твоему, я могла бы воспользоваться этой информацией? Я, на хрен, за решеткой сижу!
Тишина в ответ лишь растягивается.
– Кто бы мог подумать, что ты такой немногословный?
– Ты способна телепатически общаться с Небесным Королем, Фэллон, и еще удивляешься, почему я не делюсь с тобой секретной информацией?
– Не когда вокруг… – Его брови ползут вверх: очевидно, он не знает, что на самом деле произошло, когда я на днях отключилась. – Ладно, так и быть. Способна. Ты меня подловил.
– Мы можем поговорить, но не о делах Люче.
– Ладно. – Я сдуваю с лица грязную прядь. – Как поживает Мериам?
– Тебе не кажется, что, случись с ней что, твой король пришел бы к тебе?
– У
Катон опускает серые глаза на идеальную завитушку апельсиновой кожуры, его челюсти с досадой стискиваются.
Что ж, я тоже раздражена. Я устала валяться на убогом матрасе, на котором каждая пружинка кажется костью, и наматывать круги по пятачку клетки, как дикая кошка. Чем я и занимаюсь в этот самый момент.
В голову приходит мысль, и я резко останавливаюсь: а вдруг существует печать, позволяющая расколоть камень и разрушить эту подземную крепость?
За первой мыслью поспевает и вторая: существуй такая печать, разве Мериам не использовала бы ее? Ведь кто в здравом уме захочет оставаться в тюрьме? С другой стороны, вполне возможно, что Мериам больше не в здравом уме. В конце концов, ее держали в плену – с небольшими перерывами – более пяти столетий. Это пошатнуло бы даже самую крепкую психику.
Но… вдруг? Ох уж этот мой непрошибаемый оптимизм! Но отбрось я оптимизм, то останусь с одним лишь отчаянием, а я не желаю быть женщиной, смирившейся с несчастной судьбой.
– Это существо, которое ты называешь королем, убивает тысячи невинных. Нам пришлось ввести комендантский час, чтобы защитить народ, поскольку ночью воронов практически не видно, особенно когда они превращаются в гребаный дым. – Я более чем уверена, что впервые слышу из уст Катона ругательство. – Мы расставили солдат на каждом мосту, на каждой улице! Я понимаю, тебе здесь не нравится, но пойми: тут самое безопасное место в стране.
Я смотрю, как его грудь поднимается и опускается десять раз, прежде чем позволяю себе ответить.
– Катон, я вас люблю и уважаю, потому что вы всегда были мне добрым другом, но прошу вас, умоляю, снимите уже, на хрен, розовые очки.
Его лицо смягчается в начале от моего предложения и морщится к концу; очищенный апельсин подает на пол, разбрызгивая вокруг капельки сладкого сока и наполняя спертый воздух своим ароматом.
– Вы когда-нибудь вообще встречали хоть одного ворона? Разговаривали? – вопрошаю я.
Его рот твердеет, как и взгляд.
– Можно подумать, эти существа позволят мне заговорить… Они отсекают головы забавы ради.
Я вполне понимаю, как влияет на людей промывание мозгов, тем не менее меня ошеломляет его зашоренность. Хочется просто закончить разговор, однако рядом никого нет, этим следует воспользоваться и разузнать кое-что еще.
– Когда вы меня похитили, со мной была женщина-ворон, которая принесла меня из Небесного Королевства. Ее держат здесь?
Катон хранит молчание, однако поджимает губы, словно жует готовые сорваться с кончика языка слова.
– Не то чтобы я могла ее оживить, в обсидиановых-то стенах… – продолжаю я, надеясь хотя бы на жалкие крохи информации.
Он подбирает упавший фрукт и обдувает магией, убирая пыль.
– Катон, я вам не враг.
– Нет. – Он изучает свой апельсин так пристально, что глаза начинают косить. – Ты моя королева.
– Разве королева не заслуживает честности своего народа?
– Не та, которая находится под чужим влиянием, – бормочет он себе под нос.
– Чужим влиянием? – выплевываю я. – Ну вот, а я-то думала, что вы другой. Думала, у вас-то мозги больше ушей, но, по-видимому, вы не отличаетесь от остальных фейри!
Воздух вокруг потрескивает – полагаю, от моей ярости, однако затем я замечаю языки пламени, прыгающие по куче обугленных поленьев, и ахаю, поскольку в моей землянке с перебродившим виноградом нет камина, только канделябры, а значит…
– Я все ждала, когда ты вновь подключишься к моим глазам, Фэллон… – От голоса Бронвен сердце ударяется о ребра. – У меня кое-что для тебя есть.
Шелестит бумага, и между изящными, покрытыми шрамами пальцами Бронвен появляется лист пергамента с темно-синими завитушками.
– Я пыталась вспомнить свои давние уроки с Мериам…
Я задерживаю дыхание, боясь, как бы выдох не сдул и предсказательницу. Вероятно, у меня синеет лицо, но это даже к лучшему: уж лучше пусть Катон обратит внимание на неестественный оттенок моей кожи, чем на побелевшие глаза.
Бронвен проводит указательным пальцем по первой печати, следуя за чернильным следом так, словно видит его. Полагаю, она чувствует тонкие бороздки, оставленные кончиком пера.
– Эта печать подавляет звук.
Сердце замирает. Юстус рисовал ее множество раз, но на темном фоне. На светлом она обрисовывается четко.
– А эта, Фэллон… – Она мягко постукивает пальцем по бумаге, указывая на символ в форме буквы «V» поверх перевернутой «T». – Если забудешь все остальные, запомни хотя бы эту, ибо она…
В лицо ударяет порыв ледяного воздуха, отчего голова запрокидывается. В ушах, подобно грому, разносится мое имя.
Нет, нет, нет! Вернись!
Внизу виднеется изможденное лицо Катона, его пальцы сжимают прутья и сотрясают клетку. Я падаю лицом в матрас и изо всех сил стараюсь вернуться в разум Бронвен. Однако, сколько я ни пытаюсь, вновь выскользнуть из тела никак не получается. Возможно, потому что Катон по-прежнему громко меня зовет и трясет клетку, словно погремушку.
«Что делает эта печать, Бронвен?» – рычу я, когда хлипкая кровать перед глазами не исчезает, затем поворачиваюсь и рычу Катону:
– Хватит!
Он вздрагивает от моего резкого тона, захлопывает рот и отпускает клетку.
– И ты еще ждешь, что я поделюсь с тобой секретной информацией? – Катон так тяжело дышит, будто ему потребовались все силы на то, чтобы вытащить меня из видения.
Я не утруждаю себя ответом. Вместо этого проигрываю в голове проблеск драгоценных знаний, которыми со мной поделилась Бронвен, визуализируя оба символа, пока их линии и изгибы не врезаются в память. Затем переворачиваюсь на бок, спиной к Катону, и вывожу символы пальцами по лепешке, которая служит мне матрасом.
Раздумываю над тем, чтобы использовать набитую мхом подстилку в качестве доски для рисования, но нельзя пачкать ткань кровью.
– Можно мне какой-нибудь еды? – спрашиваю Катона. Он мешкает.
– Мне не позволено…
– Ладно. Морите меня голодом. Будьте таким же, как все остальные.
Он резко втягивает воздух, будто я попросила его пересечь Южное море на гнилом плоту. Вероятно, я задела его чувства.
Ну и пошел к черту!
Вместе с прочими тюремщиками.
К черту эту клетку и эти обсидиановые стены, и…
– Вот.
Я поворачиваю голову и натыкаюсь на зависшую перед лицом дольку апельсина.
– Мне нужна настоящая еда, желательно поднос с горой всевозможных сыров.