Оливия Штерн – Дракон с королевским клеймом (страница 18)
– А, госпожа де Триоль!
В три шага он преодолел разделявшее их расстояние и протянул Вельмине букет. Она колебалась несколько мгновений: стоит ли брать цветы от человека, которому придется сказать «нет»? Но потом все-таки взяла. Тяжелые сочные стебли легли в ладони, Вельмина вдохнула зыбкий, ускользающий аромат…
– Я, собственно, свободен весь вечер, – начал Ариньи, – не желаете ли…
– Нет. – Вельмина заставила себя смотреть в его лицо. – Прошу прощения, Дэррин, но я сегодня занята. Я никуда не пойду.
Лицо наместника моментально сделалось злым.
– Сегодня заняты? Или… заняты всегда?
Вельмина снова отчаянно краснела, но все-таки держалась.
– Боюсь, господин Ариньи, что всегда. Простите меня.
Ариньи буквально перекосило, и Вельмине послышался скрежет зубов. На миг он шагнул к ней, нависая, подавляя своим ростом – Вельмина отшатнулась и, вероятно, выглядела при этом настолько испуганной, что Ариньи внезапно хохотнул.
– Глупостей не делайте, – сказал он негромко, – подумайте о том, что все документы на ваше имущество – у меня. Хорошенько подумайте, даю вам неделю.
– Это… это низко. – Вельмина с трудом нашлась что ответить. – Вы не привыкли получать отказы, наместник?
– Не привык. – Ариньи ухмыльнулся, а взгляд скользил по Вельмине, она почти чувствовала, как этот омерзительный взгляд ощупывает ее, гладит сквозь одежду. – И привычек менять не собираюсь, – припечатал он.
– Да почему я? – невольно вырвалось у Вельмины.
Он пожал плечами, все еще нависая, давя, заставляя обливаться ледяным потом.
– Потому что, моя милая, я обожаю таких, как вы. Скромных, практически девственниц. Прилежных женушек никчемных мужей.
– Да как вы смеете, – выдохнула Вельмина. – Уходите, пожалуйста.
– А вы подумайте, что делать с домом, все документы на который у меня, – весело ответил Ариньи.
И ушел, насвистывая легкомысленный мотивчик и хлопнув дверью так, что стены задрожали.
Вельмина поняла, что ее трясет, и тюльпаны с печальным шелестом осыпались на пол. Она так и стояла, слепо глядя на закрытую дверь, в мыслях царила совершенная мешанина, а сердце колотилось где-то у горла. Что делать?
Из сумерек коридора вылился плечистый мужской силуэт. Вельмина молча посмотрела на Итана, потом, беспомощно, на груду тюльпанов у своих ног. И слезы так и покатились по щекам. Итан остановился напротив, окинул ее нечитаемым взглядом, а затем совершенно спокойно сообщил:
– У вас есть вытяжка из мартовской травки? Если нет, то надо купить.
– Что? – Внутри Вельмины все мгновенно сжалось в колючий и болезненный шар. – Да ты… что… ты себе позволяешь?!
Вытяжку из мартовской травки принимали, чтоб избежать нежелательной беременности.
И она… да чем она провинилась перед богами, чтобы выслушивать подобное от человека, которого, считай, спасла от смерти? Которому не задавала лишних вопросов. Не заботясь о том, что, быть может, он в розыске? И он еще будет ей напоминать, что надо бы не понести от наместника?..
Эти мысли пронеслись в голове со скоростью бушующего и сносящего все на своем пути урагана, и Вельмина сама не поняла, как ее рука взлетела вверх – но на полпути была перехвачена. Запястье как будто зажало в тиски, и в этот миг Итан склонился к ней и как-то очень зло, тяжело роняя каждое слово, произнес:
– Не нужно меня бить.
Глаза у него… сделались совершенно безумными, словно мутное стекло. Губы сжались в линию и побелели.
Вельмина дернулась, пытаясь вырвать руку из стального захвата. Ее накрыла мутная, солоноватая волна ужаса, запястье полыхало, казалось, вместо костей там осталось крошево.
– Пусти, – прохрипела она, захлебываясь слезами, – мне больно!
Кажется, этот крик отрезвил Итана.
Он тряхнул головой, с удивлением уставился на собственную руку, стиснувшую тонкое запястье, и медленно разжал пальцы. Выдохнул едва слышно:
– Я…
А Вельмина отшатнулась, прижала к груди пострадавшее запястье, баюкая, пытаясь унять боль. Жуткие синяки останутся, это точно. Мыслей… не было. Страшная, гулкая пустота.
Но эту пустоту вдруг разбил резкий голос Солветра.
– Ах ты, тварь! Я тебя предупреждал!
Бахнуло так, что мигом заложило уши. А потом, словно в самом худшем из кошмарных снов, Вельмина посмотрела на Солветра, стоящего в коридоре. В его руках еще дымилось ружье. Вельмина перевела взгляд на Итана – тот медленно отнял ладонь от живота. На белой, только что купленной сорочке расплылось жуткое пятно, в потемках кажущееся черным. Вельмине показалось, что она сходит с ума: Итан усмехнулся, покачал головой, затем поднес к глазам окровавленную ладонь – и медленно, очень медленно осел на пол.
То, как гулко стукнулась его голова о каменные плиты, внезапно привело Вельмину в чувство.
– Итан! – взвизгнула она, бросаясь к нему.
Он лежал на боку, подогнув ноги, и глаза его были закрыты.
– О, – простонала Вельмина, – что ты наделал? Зачем?
Она едва осознавала, что рядом на колени опустился Солветр.
– Госпожа, я предупреждал его…
– Ты дурак, – выдохнула она. – Что ты натворил?
– Он вас обидел! Я все слышал! И видел! – внезапно взвизгнул дворецкий. – А мы… мы вас так любим, госпожа! Еще всякое отребье на вас руку не поднимало!
– О, боги, боги… – неосознанно шептала Вельмина. – Ты убил его. Что ты наделал?!
Ее колотил жуткий озноб. Но все-таки, стоя на коленях над неподвижным телом, Вельмина нашла в себе мужество пощупать пульс. Это было… почти невозможно: прикоснуться к гладкой, упругой коже на крепкой шее. Едва подушечки пальцев дотронулись до нее, все тело словно молнией прошибло. Но она… все ж таки смогла услышать. Сердце Итана билось, неровно, рвано – но еще билось.
«Дыши, пожалуйста, только дыши».
Она и сама не понимала, что с ней творится. Казалось, что если сердце Итана вдруг остановится, то и ее тоже… какие глупости, она его совсем не знает… Но это ощущение живого тепла под пальцами, это жалкое, удивленное выражение, застывшее на бледном лице, таком удивительно знакомом, но воспоминания ускользают, какие-то неправильные… Тот, другой, которого она помнила, все же был не таким – или же ей всегда казалось, что не таким.
И невесть откуда взявшийся порыв обхватить руками его голову, прижать к груди, забирая всю боль, и долго-долго сидеть, перебирая пальцами каждую прядь.
Она встряхнулась, приходя в себя. Определенно, это какое-то наваждение!
Но, как бы там ни было, вдруг почувствовала прилив сил: дрожь унялась, и она снова была отстраненно-сосредоточенна, как будто ничего ужасного и не произошло, как будто наблюдала все со стороны.
– В лабораторию его, – скомандовала Вельмина сухо. – Немедленно, слышишь?
Глава 5. Птичка
Снова болело где-то глубоко внутри.
Но ведь подобное уже бывало, так ведь? Чему удивляться?
Лессия распорола живот, запустила туда руку и нещадно ковырялась, перебирая внутренности. И он ровным счетом ничего не мог сделать. Даже за руку схватить не мог, иначе бы уже схватил и раздавил ненавистное тонкое запястье. Серебряная куколка работает так, как положено…
И потому Итан нырнул в воспоминания.
Матушка. Ее лицо давно превратилось в расплывчатое бледно-розовое пятно, обрамленное каштановыми волосами. Так странно… он мог вспомнить по отдельности глаза – карие, в длинных пушистых ресницах, подбородок – узкий и маленький, как будто детский, то, как она поворачивает голову и видна золотая сережка в маленькой мочке… А целиком воскресить облик не получалось. И руки помнили, как гладили матушку по плечам, как обхватывали за шею, и пахла матушка нежно-сладко, и сама гладила по спине.
Что-то случилось тогда между ней и отцом…
И все, что осталось, – эти светлые, по-детски нежные воспоминания. В то время как Лессия ковыряется глубоко внутри, и как же он ненавидит ее, эту суку, как бы хотел удавить… Но не может, потому что на шее у королевы – серебряная куколка. А матушка гладит медленно по плечу, по щекам, ее тонкие теплые пальцы забираются в волосы, разбирают их на прядки, откидывая со лба, и, кажется, открой он сейчас глаза – и увидит наконец матушку целиком…
И так это было заманчиво, что он сосредоточился, собрался с силами – и действительно открыл глаза.
Теплые прикосновения мгновенно исчезли, и матушка, как и полагается миражу, тоже.
Над ним было перепуганное смуглое личико госпожи… как там ее, де Триоль.
А потом он вспомнил, что произошло, и оттого, что вспомнил, захотелось смеяться в голос – потому как смешно и глупо все у них получилось.
Он-то, глядя, как обхаживает смугленького воробышка наместник, думал о том, что все это до добра не доведет и надо бы озаботиться тем самым катализатором, который давала ему Лессия.