Оливия Руис – Комод с цветными ящиками (страница 4)
–
Мы переглянулись. Кто это? Мужчина? Женщина? Кажется, и то и другое. Грудь, макияж и прическа явно принадлежали женщине, но огромные руки и ноги говорили о другом.
–
«Игрушки, вот еще!» – подумала я. Мы ведь не прикатили сюда с комфортом в чудесной машине с чудесными кожаными чемоданами, в которые поместилась бы вся наша чудесная жизнь! Я кипела от возмущения, но вдруг заметила, что все лицо, и шея, и руки у этой малявки покрыты шрамами. Позже я узнала, что Луизе было всего шесть лет, когда она сбежала из исправительного лагеря в Аликанте. Ее поймали и изувечили, но она снова сбежала. Никто не знал, как она, полуголая и полумертвая, оказалась перед этим домом.
На пятом этаже царила более непринужденная атмосфера. Слева, за широко открытой дверью, шестеро стариков резались в карты и, увлекшись игрой, кричали друг на друга. Справа, за другой распахнутой дверью, женщина расставалась с мужчиной. Вернее, выставляла его за дверь. Мне потребовалось не так много времени, чтобы понять: Хосефа и Мигель расстаются минимум раз в неделю, но не проходит и двенадцати часов, как пламя их любви вспыхивает с новой силой. Все находилось в своеобразном равновесии.
На шестом этаже, непринужденно прислонившись к стене, нас ждала прекрасная Мадрина. Она вязала и жевала жвачку. Очень красивая. Не просто красивая. Потрясающая. Как моя мама. Она провела нас в комнату, где была раковина, две кровати – большая и маленькая, письменный стол и два стула. Конечно, все было обшарпанное, и, чтобы получить хотя бы струйку воды, приходилось изо всех сил качать педаль ногой, но эта комната площадью целых пятнадцать квадратных метров казалась уютной. И мы с сестрами могли похвастаться самыми красивыми икрами во всей округе.
– Шить умеете?
Мы молча замерли, рядком, как три сардины в только что открытой банке. Конечно, мы умели шить! Даже Кармен уже умела. Какая мать не научит дочерей хотя бы элементарным навыкам, которые помогут им найти мужа?
Мадрина, виртуозно экономя слова, сообщила: мы будем работать в обмен на еду и крышу над головой. Мы с Кармен можем работать только по выходным и ходить в районную католическую школу, куда берут испанских иммигрантов, но Леонора должна работать полный день. На Мадрине – готовка. В полдень и в семь вечера еду получают жильцы второго этажа. В четверть первого и четверть восьмого – третий этаж. И так далее. Мы будем есть на седьмом этаже, завтракать в час дня и ужинать в восемь вечера. Никаких опозданий. У нас было ровно пятнадцать минут, чтобы все съесть и вымыть посуду, – в отличие от наших соседей снизу. Но если Мадрина не приходила, чтобы нас разогнать и заставить приступить к уборке, мы засиживались за столом, обсуждая новости, мечтая и пускаясь в рассуждения, лишь бы не говорить о главном. Столовая служила нам шлюзом, местом, где можно было немного передохнуть. Здесь нас никто не беспокоил, а вот в нашей комнате до десяти часов вечера не было ни минуты покоя. К нам то и дело стучались – по любому поводу. В доме царило самоуправление, все держалось на постоянной взаимопомощи. Вначале это вселяло надежду. Потом стало утомлять.
Дома еще куда ни шло, но школа,
Нам с сестрами нравилось причесываться, выстроившись друг за другом. Леонора расчесывала меня, я – Кармен. Однажды я призналась Мадрине, что в такие моменты мне кажется, что у меня снова есть мама – все из-за этого одновременно заботливого и грубоватого движения, с каким расческа скользит, то и дело застревая в спутанных волосах. На следующий день Мадрина пришла к нам и, как будто так всегда и было, примкнула к нашему утреннему ритуалу. Встала позади Леоноры, как недостающий вагончик, и стала расчесывать ее волосы. Мы были как банда Далтонов[32].
Мадрина знала. Она знала все. Знала, что Леоноре тоже нужно снова почувствовать это. Питаться воспоминаниями, которые оживают от одного жеста, движения, прикосновения.
Я обожала говорить по-французски. Я словно становилась другим человеком, когда мне это удавалось, но возможностей было немного. Иногда я ходила за покупками на крытый рынок. Там было немного дороже, чем на обычном, но, когда я, с идеальным французским произношением, заказывала гренадин, а мне отвечали, не замечая, что я иностранка, – это было словно глоток свежего воздуха. Я делала следующий шаг – завязывала разговор, чтобы посмотреть, как долго продлится моя игра. Я чувствовала себя такой свободной. Я была такой же, как они. Ко мне больше не относились ни с предубеждением, ни с отторжением. Небо раскрывалось, показывая мне прекрасное будущее. Но сколько бы я ни старалась, я оставалась изгоем, испанкой, которая приехала к ним сюда вместе с четырьмястами тысячами своих братьев и сестер. Ничего великого со мной не могло произойти. В лучшем случае мне удалось бы сохранить свою жизнь. А я хотела быть частью народа. Народа, перед которым мне не было бы стыдно и который не стыдился бы меня.
Еще был Андре, французский мальчик, мой ровесник, который из кожи вон лез, чтобы я улыбнулась. Он жил в доме напротив нашего. Он шил как бог – в то время для мужчины это было редкостью – и все время проводил у нас, глядя, как работают женщины, и помогая им. Он подсовывал мне французские газеты под дверь, а бывало, и рудуду – настоящую ракушку с застывшей карамелью внутри. Иногда даже перевязанную ленточкой. Хотя лент у нас в доме было предостаточно. Он прибегал, стоило мне позвать его из окна, и говорил со мной только по-французски, возможно, потому, что мать ругала его на чем свет стоит, если он, стараясь мне угодить, говорил по-испански. Мне нравилось говорить с ним об Испании на французском. Мое место в мире обретало новый смысл. Я больше не была той, которая явилась ниоткуда. Я была отсюда и оттуда. И Андре это не казалось ни недостатком, ни чем-то ненормальным.
Мне нравилось дурачиться и веселить его, ведь он был таким серьезным. Но когда он забывал о своей серьезности, то становился удивительно обаятельным. Правда, случалось это редко. Я уже тогда чувствовала ужасную потребность все контролировать, и Андре тоже уже начал воздвигать вокруг себя крепостные стены. Он больше смотрел, чем говорил, болтал, откровенничал. Но, чувствуя на себе мой взгляд, он словно терял власть над собой. А вот я – нет. Он мне нравился, но мои мечты были слишком грандиозными, чтобы в них нашлось место для него. Это исключало любую двусмысленность в наших отношениях, несмотря на то что щеки Андре заливались краской, когда мы случайно касались друг друга.
Мадрина уважала его за трудолюбие. Видит бог, нужно было очень постараться, чтобы заслужить ее одобрение. С неуклюжей прямотой, которая так нас смущала, она шутила о том, сколько Андре должен будет ей заплатить, если через несколько лет захочет забрать меня себе. Да, Мадрина все оценивала деньгами. Даже то, что ей не принадлежало. Из окна нашей комнаты я часто слышала ее разговоры. К ней приходили самые разные люди – рабочие, проститутки, старухи, подростки, – и с каждого из них она пыталась что-нибудь получить. Мадрина оказалась на своем месте не случайно: руки у нее были загребущие. Но если вам удавалось добраться до ее сердца…
Прошло несколько месяцев, прежде чем она увидела, какие мы умелые маленькие рукодельницы, и мы стали получать первые знаки ее любви и доверия. Бархатная перчатка на этой железной руке появилась нескоро. Эта женщина была полна противоречий – воинственная, грубая и резкая, стремительная, беспощадная, однако в каждом ее поступке чувствовались уважение, доброта и поддержка, которые она готова была тебе дать. Она была прямолинейной, но в то же время загадочной, и виртуозно управляла своим маленьким королевством. У нее было четыре кота, попугай – то есть какая-то яркая говорящая птица – и босерон[33]. Этот зоопарк занимал просторные двадцать пять квадратных метров, которыми счастливица Мадрина распоряжалась одна. Никому из жильцов она не позволяла пропускать прием пищи. Это было железное правило. Я удивлялась почему. Разве пропущенный обед мог кому-нибудь помешать до вечера сидеть над шитьем?
Мадрина считала послеобеденный отдых полезным, поэтому работа возобновлялась только в половине третьего.