Оливия Руис – Комод с цветными ящиками (страница 6)
Однако при первой встрече с Рафаэлем внутри у меня все сжимается. Я только что все оставила позади. Я сгораю от яростного желания жить. Мне кажется, что жизнь принадлежит мне, но меня мучает совесть за то, что я ушла, никому не сказав ни слова. И потом, я не знаю, с чего начать.
Я замечаю Рафаэля, когда он выходит из бистро. Он останавливается, чтобы закурить сигарету, смотрит себе под ноги, и я пользуюсь моментом, чтобы рассмотреть его. О Боже! Он подумает, что я нищенка, потому что сижу на тротуаре у вокзала. Но я провела на ногах всю поездку от Нарбонны до Тулузы, у меня был самый дешевый билет. Я встаю. Чтобы он не увидел меня, если поднимет взгляд. Или как раз чтобы увидел, не знаю. Мысленно я твержу:
– M
– Простите, я не говорю по-испански.
–
Я не отвечаю. Жозефина Блан не знает, что значит
– О, простите, я был уверен, что вы…
– Нет. Вовсе нет.
– Очень приятно, Рафаэль, – говорит он, протягивая мне руку.
– Жозефина.
– Красивое имя – Жозефина.
– Спасибо.
О нет! Конечно же, я совершенно случайно наткнулась на того, кто возвращает меня самой себе, возвращает домой – от этого акцента вся Андалусия проступает на розовых кирпичах Тулузы[38]. Испанцы повсюду. Вот тебе и начало освобождения! Вот она, Испания – настигает меня в самом чувственном своем проявлении. И я не пытаюсь остановить ее. О нет, не пытаюсь. Сама жизнь только что ворвалась в мою жизнь. Впервые. Вся моя плоть кричит о желании и восхищении. Я очень волнуюсь, и это, должно быть, бросается в глаза. Я заставляю себя успокоиться. Изображаю отстраненность и пытаюсь вспомнить о том, что делает меня настоящей француженкой. Я должна быть сдержанной, немного чопорной, немного недовольной, иначе не буду соответствовать образу, который хочу создать. Импульсивность и прямоту – в шкаф, запереть на ключ! Ну, с этим я справлюсь – пять лет обучения у святош из Сен-Жюста, теперь мне нет равных. Соберись, Рита, возможно, это судьба.
Я готова. Поднять глаза на него для меня труднее, чем взобраться на пик Муласен[40], но я не сдаюсь. Я посмотрю ему прямо в глаза и поймаю его душу, а если она окажется слишком маленькой, слишком молодой, слишком поверхностной, отпущу ее.
– Ты знаешь Тулузу? Хочешь посмотреть город с лучшим гидом? – предлагает Рафаэль.
– Почему бы и нет! Я ничего здесь не знаю. Я из Нарбонны, только что приехала.
Рафаэль идет быстро. Ласково улыбнувшись, он берет меня за руку, чтобы я не отставала, – я даже не успела дать согласие. Мне это тоже нравится. Он относится ко мне с уважением, но решения принимает сам. Настоящий мужчина, вот кто он такой. Настоящий. Мне кажется, что я теряю сознание каждый раз, когда думаю о том, что его кожа касается моей. Я пытаюсь сосредоточиться на чем-то другом, но ничего не помогает. Безумный ветер захватил город. Или, может быть, стихии разбушевались от того, что моя рука оказалась в его руке.
Горячий южный ветер заставляет нас пригибаться, идти медленнее. Пытается разъединить наши сплетенные руки, но они обе ему сопротивляются. Еще один нежный взгляд: Рафаэль спрашивает моего согласия, но не дожидается ответа. Его пальцы отпускают мои – и меня как будто лишают части тела, хотя мы идем рядом всего двадцать минут. Но его мощная рука проявляет инициативу, тянется, обнимает меня. Обхватывает мое плечо, и наши тела образуют щит, мы даем отпор Эолу. Я чувствую себя живой. Невероятно живой. В объятиях незнакомца, одна в городе, которого не знаю, – но я не боюсь. Чем бы ни закончилась эта встреча, ей было суждено случиться, я уверена. Все так естественно, все предначертано судьбой.
Я открываю для себя город таким, каким его впервые увидел Рафаэль и каким он стал для него за последние два года. Рафаэль тоже беженец. Я притворяюсь, что ничего не знаю о войне, которая опустошила его мир, наш мир. Слушаю внимательно, скрываю эмоции, изображаю удивление. Я почти уверена, что он сразу видит мою ложь всякий раз, когда я вру, и ему это кажется забавным. Нет, не может быть, мое французское произношение идеально, и, чтобы не выдать себя, я, как Мадрина, экономлю слова. Берегу козыри, так она говорит. В конце Рафаэль приводит меня туда, где он живет. Он снимает комнату в коммуне художников. Это нечто невероятное. На первом этаже живут немцы. Художник, режиссер и два писателя трудятся над своими проектами с олимпийским спокойствием. На втором этаже отовсюду доносятся крики на итальянском. Две скульпторши, резчик по дереву, драматург, танцовщица, специалист по комедии дель арте и певец яростно спорят. На третьем этаже без умолку переругиваются раскрасневшиеся испанцы.
Внезапно у меня от грусти сжимается горло. Я думаю о нашем доме. Это место похоже на него. Меня от него тошнило, а теперь я мечтаю там оказаться. Я тоже хочу показать Рафаэлю мой маленький мир, гордиться им, как он гордится своим. Но уже слишком поздно. Это сообщество – всего лишь иллюзия. Снаружи все по-прежнему, и на чужаков все смотрят враждебно. Тут, у Рафаэля, все относятся друг к другу с уважением, но все это ненастоящее. Законы внутри этих стен – не те, что на улице, это не универсальные законы, это не свобода. Свобода – это быть собой и внутри, и снаружи.
Мы с Рафаэлем разговариваем всю ночь. Нас прерывают два его голубя, вернувшиеся домой.
– Хари, Мата, познакомьтесь с той, кто зажгла сегодня свет во тьме моего неба! Ее зовут Жозефина. Жозефина, это Мата и Хари.
Он снимает маленькие металлические капсулы с их лапок, кладет в карман и просит меня рассказать что-нибудь о себе. Я говорю, что мои родители погибли в аварии, и я уехала, потому что у меня больше ничего не осталось. Я лаконична, а он не требует вдаваться в подробности. Он рассказывает о своей семье, о разрушенной бомбами деревне, от которой остались только пепел и воспоминания. Он говорит об Испании так, будто она мне чужая. Мне это нравится. В его словах гордо реет наш флаг. Рафаэль загорается, погружаясь в воспоминания, чтобы оживить свой рассказ, и невольно ранит меня, ведь это и мои воспоминания тоже. Он рассказывает, как до войны работал стекольщиком, как тепло общался с заказчиками, как они помогали друг другу. Он рассказывает, как работает стекольщиком сейчас, о глупых требованиях и грубости французов. Он хотел бы весь день играть на гитаре и писать стихи, но нужно ведь что-то есть.
Он говорит мне не всё. Я чувствую. И его частые паузы это подтверждают. Как я могу его винить, если сама закутана в покрывало лжи? Продолжая говорить, он берет гитару. И я уже не слышу слов. Он бездумно перебирает струны, и в каждом аккорде я слышу всё, от чего пытаюсь отвернуться. То, чего мне не хватает, отчаянно не хватает – моих близких, мою страну, всю ту жизнь, которой больше нет. Я не хочу слышать эту музыку, я ничем не могу помочь той маленькой девочке, которой я была, только похоронить ее на время, чтобы выжить самой.
Я подхожу и прижимаю рукой струны, чтобы заставить их замолчать, прежде чем слеза упадет с моих ресниц. Рафаэль принимает этот жест за приглашение к поцелую. Самое чудесное недоразумение, самая удивительная и нежная случайность, которую подарила мне жизнь. Я не сопротивляюсь, я отдаюсь ему, дарю всю себя. Я сдаюсь в плен его поцелуям, его ласкам, всему его существу, обволакивающему меня, как шелк. Это не похоже на первый секс. Скорее на танец, который наши тела разучивали часами, чтобы достичь такой плавности.
Однако наш танец рождается по мере того, как мы привыкаем к прикосновениям друг друга, медленно, чутко, в самой сакральной и мистической глубине наслаждения. Мы путешествуем внутри наших тел, следуя за собственными ощущениями и за ощущениями другого. Этот безмолвный диалог, прерываемый нашими дикими короткими вздохами, полон библейской чистоты. Содержание не очень благочестивое, это уж точно, ну и прекрасно! Но разве хоть какой-нибудь жест может быть непристойным, если его направляют любовь и доверие к тому, чего мы оба хотим? Конечно, я хочу ему понравиться. Но прежде всего я – зритель. Наблюдаю за тем, что преображается во мне, удивленная, жаждущая узнать больше. Я не просто стараюсь доставить ему удовольствие, я занята и своим пробуждающимся наслаждением. Вот почему тот первый раз был так прекрасен.