Оливия Мун – Соль между нами (страница 4)

Но с каждым взмахом хвоста знакомый, уютный мир оставался позади. Коридоры становились шире, выше, строже, теряя свои причудливые украшения. Свет теперь исходил не от случайных солнечных лучей, а от огромных, идеально круглых жемчужин, заключённых в глубокие ниши по стенам. Их ровное, холодное сияние ложилось на всё вокруг безжизненным, стальным отблеском, не оставляя места тёплым бликам. Ряды белых, гладких коралловых колонн стояли по сторонам, как безмолвная, недремлющая стража. Придворных почти не оставалось, а те редкие, кто встречался, лишь молча, с каменными лицами склоняли головы, не поднимая глаз. Наконец их путь упёрся в массивные двустворчатые двери, вырезанные из тёмного, почти чёрного дуба – редкого и ценного материала, поднятого с затонувших много лет назад кораблей людей. Поверхность дерева покрывала сложная, глубокая резьба: волны, сплетённые с трезубцами, смыкались в бесконечном, запутанном узле власти и вечности. По обе стороны от входа стояла стража, сжимая в руках длинные трезубцы с наконечниками из чёрного коралла. Арабелла замерла, глядя на массивные, внушающие благоговейный страх створки. Глоток воды стал вдруг обжигающе холодным. Она глубоко, с усилием вдохнула, чувствуя, как волна мурашек пробежала от копчика до самых кончиков плавников. Силия тихо, почти невесомо коснулась её плеча – лёгкое, ободряющее прикосновение, и в тот же миг, будто уловив её присутствие, двери, ведомые невидимой силой течения, начали медленно отворяться внутрь, открывая путь в тронный зал.

Глава 3

Тронный зал встретил её торжественной, умиротворяющей тишиной, где единственным звуком было гулкое биение её собственного сердца, отдававшееся в ушах. Свет рождался здесь, изнутри самого дворца, не нуждаясь в солнце: он струился из причудливых розовых и лиловых кораллов, сплетших высокий, подобный небу купол. По высоким стенам, подобно гобеленам на невидимых станках, медленно и величаво плыли полотнища из живых, светящихся водорослей. Синие, бирюзовые, изумрудные пряди колыхались в толще воды, и в их мерцании проступали и исчезали очертания древних карт, где были нанесены забытые течения и затонувшие континенты. Сама вода в зале была невероятно прозрачной и тёплой, наполненной лёгким, сладковатым ароматом цветущих подводных лилий, что доносился из глубин дворцовых садов, расположенных в соседних гротах.

В самом сердце сияния, под самой высокой точкой купола, возвышался трон. Он был похож на морскую пену, пойманную и застывшую в тот самый миг, когда её целует первый лунный свет. Его основу сплетали изящные, тонкие завитки белоснежного коралла и перламутра, а в высокой, изогнутой спинке покоилась огромная, идеально круглая жемчужина размером с детскую голову. Она источала мягкое, кремовое, почти живое свечение, которое окутывало тонким сиянием фигуру того, кто восседал на нём.

Король Марей сидел, выпрямив спину, опираясь о дно трона могучим хвостом, покрытым крупной чешуёй цвета старого тёмного золота и потёртой меди. С поверхности, с той далёкой и такой недоступной земли, что лежала в миле над их головой, сквозь толщу воды, пробился один-единственный, упрямый солнечный луч. Он скользнул по широкой груди владыки, высветив рельеф твёрдых мускулов и целую сеть белых, давно заживших, но всё ещё заметных шрамов. Луч блеснул на массивных золотых браслетах, обвивавших его мощные руки, где искусный мастер заставил волны застыть в вечном движении. Обычно спокойное и невозмутимое лицо короля сейчас было омрачено. Тяжёлая, тревожная дума легла глубокой вертикальной складкой между тёмных, густых бровей и сжала его сильную челюсть, отчего скулы стали ещё резче. Волосы цвета тёмных водорослей с седыми прядями медленно колыхались вокруг строгого лица в почти неощутимом течении, а его взгляд был прикован к чему-то невидимому перед ним, погружённый в невесёлые раздумья.

– Арабелла, дочь моя, – его голос прозвучал низко и, как всегда, мягко, но где-то в самой глубине этого знакомого тона скользнула какая-то новая, беспокойная нота, которую она раньше никогда у него не слышала.

Он медленно разжал большие, сильные пальцы, и маленькая ярко-синяя рыба-гончик, всё это время беспокойно трепыхавшаяся у него в ладони, тут же метнулась прочь, скрывшись среди колонн и оставив за собой лишь короткий, тающий сверкающий след.

– Отец, что случилось? – тихо, почти шёпотом спросила девушка, подплыв ближе и инстинктивно прижавшись щекой к его большой, тёплой ладони. Его кожа была привычно тёплой и шершавой от старых мозолей и пересекавших её шрамов, которые так красноречиво напоминали ей о давних, легендарных сражениях, о которых ей с благоговением рассказывали няньки в детстве.

– Люди, Арабелла! – произнёс Марей резко и с внезапным, глухим гневом, от которого вода вокруг него словно содрогнулась, и светящиеся пряди водорослей на стенах качнулись.

Он резко поднялся с трона, его мощный хвост недовольно взметнул с дна лёгкое облачко мелкого перламутрового песка, закружив его в воде, и поплыл к дальней стене. Там, в изящной, но прочной раме из резного тёмно-красного коралла, висел портрет. На нём была изображена женщина неземной красоты, с тёмными, пышными волосами, уложенными в сложную причёску, которую поддерживали шпильки из крошечных кораллов цвета заката. Её плечи покрывал лёгкий, струящийся накид из тончайшего морского шёлка, а грудь обрамлял корсаж, искусно сплетённый из сотен жемчужин, которые переливались в свете мягким, нежным, молочным блеском. Её глаза цвета спокойной морской лазури в солнечный день, казалось, смотрели прямо на них из глубины времени, светясь тихой мудростью и добротой, а гладкая кожа нежно отливала перламутром, словно её касался первый свет утренней зари. На высоком, чистом лбу сверкала небольшая, но изысканная диадема из белого золота с тонкой, покачивающейся подвеской в виде застывшей волны.

Марей медленно протянул руку, и его широкая, изрезанная шрамами ладонь с нежностью коснулась холодной, гладкой поверхности портрета. В его глазах застыла знакомая Арабелле, глубокая, вечная грусть, которая появлялась там каждый раз, когда он вспоминал о ней. Он сглотнул, словно прогоняя настойчивый, горький комок в горле, прежде чем заговорить снова:

– Они уже охотятся в наших водах, их корабли рыщут всё ближе и ближе к священным местам: к Гроту Шепчущихся Раковин и Перекрёстку Подводных Течений. Им мало нашей рыбы, им мало наших жемчужин, они хотят получить Песнь Океана.

– Что?! – вырвалось у Арабеллы, и она инстинктивно отплыла назад. По её спине, от самых плеч до кончика чешуйчатого хвоста, пробежали противные мурашки, и вода вокруг неё на миг показалась пронизывающе холодной.

Песнь Океана – древнейшая сила, хранимая лишь их королевской семьёй, величайшая тайна, передаваемая из поколения в поколение, только от матери к дочери. Это был дар говорить с самим океаном, слышать его сердцебиение, усмирять его ярость, исцелять раны на его теле и пробуждать новую жизнь в самых мёртвых глубинах. Сердце их власти, источник благополучия всего народа и самый страшный секрет, который никогда, ни при каких обстоятельствах не должен был выйти за пределы этих коралловых стен.

– Они никогда его не получат! Я его не отдам! – горячо, почти яростно выдохнула она, и на её тонком запястье вспыхнул в такт гневу её личный знак – бледно-голубая, изящная волна, словно отвечая на её волнение, пульсируя изнутри тёплым, тревожным светом.

– Я знаю, дочь, – голос Марея прозвучал устало и глухо, словно доносился со дна самой глубокой впадины. Он отвернулся от портрета жены, и взгляд его снова стал тяжёлым. – И именно поэтому я принял решение. Пока угроза не миновала, ты не покинешь пределов дворца. На суше, да и в мелких прибрежных водах, теперь слишком опасно.

– Но отец… я не могу сейчас просто остаться здесь, в этих стенах, прятаться, как трусливая креветка в своей норке! – в голосе Арабеллы звучала отчаянная, почти детская мольба, и она снова приблизилась, пытаясь поймать его суровый, отстранённый взгляд.

Марей глубоко, с усилием вдохнул, и его могучая, широкая грудь тяжело поднялась, а затем опустилась.

– Арабелла, – произнёс он почти шёпотом. – Я уже потерял твою мать, не смог её уберечь. Я каждый день виню себя за это. И я… я безумно боюсь потерять и тебя. Ты – всё, что у меня осталось от неё. Ты – всё, что у меня есть.

– Но, если я останусь здесь, мы можем потерять гораздо больше! – воскликнула она, и её руки сжались в кулаки так, что побелели костяшки пальцев, а плавники на локтях и спине дрогнули от напряжения. – Ты говоришь об их охоте, об их кораблях, но ты не видел того, что видела я. Они не просто ловят рыбу для еды. Они похищают наших подданных, наших свободных детей, берут их в плен и сажают в стеклянные тюрьмы, чтобы показывать другим, как диковинку!

Король нахмурился, и между его тёмных, нависших бровей залегла глубокая, тревожная складка, словно расселина.

– О чём ты говоришь, дочь? Какие ещё тюрьмы?

– Аквариумы, отец! – Арабелла стремительно приблизилась, её глаза горели огнём. – В своих каменных логовах на суше они строят огромные прозрачные клетки из какого-то твёрдого материала. Туда они бросают детей океана: дельфинов, чьи песни гаснут от тоски, скатов, которым негде расправить свои широкие, бархатные крылья, умных осьминогов, которые сходят с ума в четырёх стенах! Они называют это «заботой» или «наукой», но это самая настоящая пытка, медленная, мучительная смерть от одиночества и тоски по родным водам!