Оливия Мэннинг – Величайшее благо (страница 45)

Зачастую у него совсем не оставалось денег, и он не мог даже заплатить за автобус. Шагая ночью по опустевшим улицам, где в этот час встречались только попрошайки и крестьяне, которые ночевали и замерзали насмерть под дверями и уличными лотками, он думал о своем автомобиле, своей «Испано-Сюизе», и строил планы по ее возвращению. Для этого ему нужна была только югославская транзитная виза и тридцать пять тысяч леев. Наверняка кто-нибудь одолжит ему такую сумму! Он чувствовал, что с автомобилем его статус изменится. Автомобиль требовал много масла и бензина, но здесь это стоило дешево. Он бы справился. Поглощенный этими мечтами, он шествовал сквозь черную морозную ночь, пока наконец не оказывался в душном тепле квартиры Протопопеску.

Жизнь там оказалась вполне комфортной, хотя поначалу дела не задались. Несколько первых ночей после переезда его кусали клопы. Проснувшись от мучительного зуда, он включил свет и увидел насекомых, прячущихся в складки простыни. Его нежная плоть была покрыта белыми бугорками, которые на следующее утро исчезли. Госпожа Протопопеску восприняла эту новость без всякого понимания.

— Здесь? Клопи? — переспросила она. — Это невозможно. Мы приличные люди. Это вы принесли.

Якимов сообщил, что переехал к ним из «Атенеума».

— Значит, вы всё выдумали, — ответила она, даже не пытаясь изобразить, что верит ему.

Якимов оплатил комнату вперед, и у него не было денег на другое жилье, поэтому ему пришлось страдать. Он нашел парочку мертвых клопов, но при виде них госпожа Протопопеску рассердилась еще сильнее:

— Где вы их взяли? В автобусе, в такси, в кафе? Клопи есть везде!

Он оскорбился и взялся за дело всерьез. Следующей ночью он снял покрывало, стремительно изловил клопов и побросал их в стакан с водой. На следующее утро он вручил стакан хозяйке, улыбаясь и притворяясь, будто щелкает каблуками.

— Что это? — спросила она недоуменно.

— Клопы, дорогая моя.

— Клопи! — Она уставилась в стакан, и лицо ее словно еще больше обвисло от изумления, на смену которому вдруг пришло понимание, а затем ярость, направленная, к счастью, не на Якимова. — Венгерские клопи! Грязные венгры! Грязные людишки!

Выяснилось, что, решив сдать комнату, Протопопеску купили кровать на привокзальном рынке. Торговец, венгр, клялся, что это чистая и практически новая кровать, но вышло иначе.

Обычно госпожа Протопопеску двигалась вяло. Ее тело обмякло от общей инертности и обжорства, но ярость возродила в ней животную энергию ее крестьянских предков. Она поставила кровать на попа и пристально вгляделась в пружины. Якимов тоже стал всматриваться в пружины, но никаких клопов не обнаружил.

— Попрятались, — угрожающе сказала она. — От меня не спрячешься!

Она обвязала кочергу тряпками, обмакнула ее в парафин и подожгла. Обмахивая этим факелом пружины и каркас кровати, она шипела:

— Теперь никаких клопов… Горите, мерзкие венгерские клопи. Давайте, ну, горите!

Якимов наблюдал за ней, изрядно впечатленный. Той ночью он спал спокойно. Это происшествие сблизило их. Стена отчуждения пала — этому способствовал и тот факт, что путь Якимова в туалет проходил через спальню Протопопеску.

Вероятно, супруги полагали, что жилец будет принимать ванну раз или два в неделю. О других потребностях человеческого организма они не подумали. Когда Якимов впервые осведомился об уборной у служанки и оказался в спальне у Протопопеску, супруги еще не встали. Госпожа Протопопеску приподняла с подушки заспанное лицо и потрясенно уставилась на Якимова. Его появление никак не комментировалось — ни в первый раз, ни во все последующие. Если он встречался с супругами в спальне, Протопопеску неизменно вели себя одинаково. На пути туда его игнорировали. На обратном они вдруг замечали его присутствие и здоровались.

Зачастую госпожа Протопопеску пребывала в спальне одна. Она проводила бóльшую часть дня в постели, одетая в кимоно. Якимов с восторгом отметил, что она делала всё, что ожидалось от восточной женщины: ела рахат-лукум, пила турецкий кофе, курила турецкие сигареты и даже раскладывала пасьянс засаленными картами, получая, таким образом, почасовой прогноз будущего. Иногда он наблюдал за ней, с усмешкой подмечая, что, если карты сообщали что-либо неприятное, она нетерпеливо собирала их и раскладывала заново, надеясь на более приемлемые предсказания.

Госпожа Протопопеску пополнила собой арсенал персонажей Якимова, и он рассказывал в баре, как, выходя из туалета и ожидая приветствия, он провозгласил: «Bonjour, госпожа и господин Протопопеску!» — после чего с запозданием увидел, что, несмотря на знакомый мундир и поношенный мужской корсет на кресле и жокейские сапоги со шпорами на полу, рядом с госпожой Протопопеску возлежит мужчина гораздо моложе ее мужа.

— Так что с тех пор я просто говорю: «Bonjour, госпожа и господин лейтенант», — завершал свой рассказ Якимов.

На зиму в квартире заклеили окна, и в ней крепко пахло пóтом и едой. В спальне запах был особенно густым, но Якимов привык к нему и даже стал ассоциировать с домашним уютом.

Как-то утром, проходя мимо хозяйки, раскладывавшей свой пасьянс, он попытался пошутить: протянул ей один лей, перевернул его той стороной, где был выгравирован початок кукурузы, и сказал:

— Это портрет нашего великого и славного короля Кароля Второго. Вы, дорогая моя, вряд ли заметите сходство, но многие девушки сразу бы его опознали.

Первой реакцией госпожи Протопопеску был бессмысленный взгляд, которым румынские представительницы среднего класса встречали всякую непристойность, но затем крестьянская кровь в ней возобладала. Она прыснула и сунула ему монету обратно таким игривым жестом, что он счел возможным медленно опуститься на самый краешек ее постели. Когда он наконец приземлился, она смерила его расчетливым взглядом и сказала:

— Расскажите мне про Анклию. Я же правильно говорю: Анклия?

Несмотря на то что Якимов опасался госпожи Протопопеску, между ними завязалась своеобразная дружба. Как-то раз, через несколько дней после переезда, он проснулся от воплей под дверью. Оказалось, что ординарца господина Протопопеску послали в квартиру с каким-то поручением, и он попытался стянуть сигарету. Госпожа Протопопеску колотила его кулачками, а он, согнувшись и прикрывая голову, завывал как безумный:

— Не бейте меня, coănită[54], не бейте меня!

Горничная Эрджи, стоявшая рядом, поймала ошарашенный взгляд Якимова и прыснула. Такие сцены были ей привычны.

Хотя с тех пор Якимову не раз доводилось слышать вопли ординарца, Эрджи или чахоточной дочери Эрджи, которая жила вместе с ней в кухне, он так и не привык к ним. Сидя рядом с госпожой Протопопеску, Якимов часто поглядывал на ее ручки, унизанные кольцами, и прикидывал, какая мощь в них скрывается.

Поначалу хозяйская спальня казалась ему своеобразным убежища после Английского бара, где он простаивал так много часов — голодный, измученный жаждой и зачастую обессиленный. В спальне он мог присесть, а если просидеть достаточно долго, сопровождая взглядом голодного пса каждый кусочек, который она отправляла в рот, можно было даже получить кусочек рахат-лукума, чашку кофе, стаканчик țuică или даже обед — но последнее случалось редко. Госпожа Протопопеску не отличалась щедростью. Каждое угощение Якимову приходилось отрабатывать часовой, как она выражалась, «английской беседой».

Он был не против поболтать с ней, но от него ожидали, что он будет исправлять ее ошибки в грамматике и произношении, а это оказалось крайне утомительным делом. Если замечания звучали слишком редко, она сердилась и предоставляла ему подолгу вещать без каких-либо наград.

Произношение госпожи Протопопеску не подлежало корректировке. У нее не было слуха. Когда она повторяла за ним какое-нибудь слово, в нем на мгновение слышалось эхо его утонченного выговора, но она тут же сбивалась. Как это было принято среди румынского среднего класса, вторым языком у нее был немецкий. Якимов жаловался в баре:

— Один мой знакомый утверждал, что английский — это народный диалект немецкого. Послушав госпожу П., я всё больше в это верю!

Она так сурово следила за тем, чтобы он выполнял свои обязанности учителя, что вскоре эти беседы утратили всякую привлекательность. Якимов стал размышлять о том, как жестоко заставлять его трудиться за пропитание, которое, вне всяких сомнений, положено каждому.

К счастью, от него требовались только уроки грамматики.

Кимоно госпожи Протопопеску было пошито из искусственного черного шелка, расписанного огненными хризантемами. Это было потрепанное, засаленное одеяние, крепко пахнущее телом, которое под ним скрывалось. Иногда одна из ее больших грудей вываливалась наружу, и она равнодушно заправляла ее обратно. Очевидно — слава богу! — она не рассматривала Якимова как мужчину. «Эта прелестница услаждает лишь воинов», — пояснял он в баре.

Говорила она в основном о себе и о своем муже, который, по ее словам, был импотентом.

— Но здесь все мужчины в тридцать уже импотенты, — поясняла она. — В молодости они не знают удержу.

Она никогда не признавала открыто, что завела хахаля, но часто повторяла: «Здесь нехорошо иметь больше одного любовника».

Иногда она, как и все румыны, жаловалась на две главные напасти этой страны: крестьян и евреев.