Оливия Мэннинг – Разграбленный город (страница 46)
– А как этот тип вообще попал в Бухарест?
– Профессор лорд Пинкроуз, – произнес Гай тоном, приглашавшим окружающих проявить уважение, – прибыл, чтобы прочесть Кантакузеновский доклад.
– Что прочесть?
Гай объяснил, что такой доклад устраивается раз в два года и является составляющей британской культурной пропаганды.
Галпин разразился хохотом.
– Господи! – воскликнул он и двинулся прочь.
Пинкроуз повернулся к Гаю, очевидно ожидая если не извинений, то хотя бы пояснений, однако Гай был слишком занят. Он отвел профессора к дивану и спросил, не хочет ли он бренди. Тот яростно затряс головой.
– Я не пью крепкий алкоголь. Но я уже давно ничего не ел. Мне бы хотелось съесть сэндвич.
Гай заказал ему кофе с сэндвичами и вернулся к телефонным будкам. При первом же намеке на перемену погоды в гостинице включили центральное отопление. В помещении было удушающе жарко, и вскоре Пинкроуз начал снимать свое облачение. Он стянул шарф, потом еще один, после чего снял шляпу, явив миру морщинистую лысую голову, облепленную пегим пухом. Этот цвет был настолько неожиданным, что Гарриет изо всех сил постаралась не таращиться на его голову.
Через некоторое время пальто также было снято. Пинкроуз восседал в окружении своих одежд, оставшись в плотно сидящем старомодном костюме из темно-серого твида в елочку, дополненном стоячим воротником и узким вязаным галстуком. Пару раз бросив на Гарриет быстрый взгляд, он словно собрался с силами, чтобы обратиться к ней, и спросил:
– А что тот человек сказал про то, будто кого-то нашли мертвым?
– Погиб атташе Британской миссии. Мы полагаем, что его работа была связана с разведкой.
– Вот как! – со знающим видом кивнул Пинкроуз. – Эти люди часто дурно кончают.
Успокоившись таким образом, он обратил свое внимание на прибывшие сэндвичи.
Однако Гарриет отнюдь не была успокоена. То, что произошло с Фокси, могло случиться и с Гаем, и с любым из них. К тому же Фокси был приятным человеком. Более того, он «не раз переправлял людей через границу» и мог бы помочь им с Сашей. К кому теперь им обратиться? Добсон вряд ли поможет, а из руководства миссии они практически никого не знали.
Услышав, как Пинкроуз недовольно хмыкнул, она вспомнила о нынешних обязанностях. Пинкроуз заглянул внутрь сэндвича, после чего с видом оскорбленного аристократа отложил его:
– Не лучший сорт.
Он отхлебнул кофе и поморщился так, словно ему налили касторки.
– Возможно, я всё же выпью немного хереса, – сообщил он.
Гай как раз подошел к их столику, явно успокоившись, и тут же весело предложил:
– Может быть, выпьете țuică – местной огненной воды?
Пинкроуз раздраженно дернул плечом.
– Нет-нет, ни в коем случае. Но я бы не отказался от хереса, если он тут приличный.
Гай невозмутимо заказал херес, после чего уселся на пальто Пинкроуза и сообщил:
– Профессор Инчкейп уже в пути.
Торопливо вытаскивая из-под него пальто, Пинкроуз с очевидным раздражением ответил:
– Вот как!
Судя по его тону, он считал, что Инчкейпу давно пора было появиться.
Гай спросил, о чем будет его доклад. Укладывая свое пальто и не поворачивая головы, Пинкроуз неохотно ответил, что подумывал рассмотреть поэзию от Чосера до Теннисона.
– Великолепная идея! – воскликнул Гай, и Пинкроуз приподнял брови. Гарриет почувствовала, что неожиданное дружелюбие Гая вызывает у профессора лишь раздраженную подозрительность.
Поначалу ее это удивило, потом стало раздражать; причиной был даже не Пинкроуз, а Гай, который с энтузиазмом рассуждал о весьма неоригинальной теме доклада. Она не знала, презирать ли его недогадливость или же счесть ее невинностью и отнестись снисходительно; возможно, эта невинность проистекала из нежелания признать, что кто-то может быть к нему не расположен. Пока Гай говорил, Пинкроуз неодобрительно смотрел на него.
Приглядевшись к Гаю, Гарриет вдруг заметила, что его волосы пребывали в беспорядке, на галстуке – пятна от вина, а на лацкане – следы съеденного на завтрак яйца. Сломанная дужка очков была склеена пластырем. Она так привыкла к его виду, что ей даже не пришло в голову привести его в порядок перед выходом.
Она обрадовалась, увидев Инчкейпа, который должен был разделить с ними бремя общества Пинкроуза. Поймав взгляд Гарриет, Инчкейп улыбнулся так, словно у него была припасена какая-то шутка, притом недобрая, после чего обратился к Пинкроузу:
– Вот вы и прибыли!
Пинкроуз вздрогнул. На его лицо вернулись краски, и, очевидно испытав облегчение при виде старого друга, он ответил:
– В самом деле, я прибыл! – Тут он улыбнулся – впервые за всё время своего пребывания в Бухаресте, став похожим на пожилого школьника. – И что это было за путешествие!
– Вы нам должны всё рассказать, – сказал Инчкейп, словно Пинкроуз в самом деле был школьником, а он – его учителем. – Но сначала мне надо выпить.
Он взглянул на Гая – так, словно тот знал о готовящейся шутке, – и спросил:
– Что вы пьете? Тuică? Хорошо, я к вам присоединюсь.
Он уселся напротив Пинкроуза, смерил его ироническим взглядом и спросил:
– А как вас всё же сюда занесло?
Подобное обращение со старым другом, который по его же приглашению проделал путь в пять тысяч миль, показалось Гарриет возмутительным, но Пинкроуз явно был не против. С облегчением улыбаясь, он объяснил, что ему достался первоочередной вылет на Мальту.
– Как вам это удалось? – спросил Инчкейп.
– Один влиятельный знакомый помог, – ответил Пинкроуз с видом человека, который во всякой дипломатии видит род тайного заговора. – После чего, верите ли, мне пришлось путешествовать как
– В каком смысле крышка?
Пинкроуз хмыкнул, отказываясь воспринимать этот вопрос всерьез.
– В Каире, – продолжал он, – меня встретили сложности. Никто там обо мне не знал. Мне пришлось самому договариваться с послом, и даже после этого они почему-то могли отправить меня только в Афины. Там, однако, я с облегчением обнаружил рейс в Бухарест – и так сюда и попал.
Инчкейп кивнул.
– Вот как, – сухо сказал он.
Хотя Пинкроуз рассказывал о своих приключениях почти весело, было очевидно, что он добрался до Румынии только благодаря своей целеустремленности.
– В Англии сейчас так неприятно находиться, – продолжал он. – Так ужасно. Все говорят только об этом проклятом вторжении – несколько запоздало, на мой взгляд. Даже в высших кругах! И вообще, появилось столько новых правил и мелочных запретов. Светомаскировка, очереди! Вы, дорогой Инчкейп, уехали как нельзя вовремя. Не могу описать, как ухудшилась бы ваша жизнь там. Вряд ли при нацистах стало бы хуже – во всяком случае, для людей вроде нас с вами. В конце концов, у Геринга не было бы ко мне претензий. Я всегда был добропорядочным семьянином.
– Вот как, – сухо заметил Инчкейп. – Тогда вас не смутит то, что мы вскоре можем оказаться под нацистским правительством.
Пинкроуз снова хмыкнул. Инчкейп допил țuică и, явно не в силах более терпеть, объявил:
– Пойдемте поедим.
Пинкроуз радостно вскочил. Собирая пальто, шляпу и шарфы, он сообщил:
– Уверяю вас, я очень жду встречи с местными блюдами. Мои знакомые, которые повидали мир, уверяют, что румынская кухня – одна из лучших в Европе.
– Их сведения устарели, – ответил Инчкейп.
Пинкроуз хихикнул.
– Вы всё такой же шутник!
Когда они вошли в обеденный зал, там было практически пусто. Три больших стола в эркере были зарезервированы для офицеров рейхсвера[66]. Несмотря на множество свободных столов, Инчкейпа препроводили к столику в темном углу, на что он отреагировал ироническим пожатием плеч. Передав меню Пинкроузу, он сообщил:
– Сегодня день без мяса. Перечисленные здесь стейки и ростбифы – всё равно что бумажные деньги: они не подкреплены твердой валютой. Можете выбрать одно из трех блюд внизу списка. Советую взять рыбный пилав.
Прошло несколько мгновений, прежде чем Пинкроуза удалось убедить, что всё это не розыгрыш.
– Но как же черная икра? – взмолился он. – Разве ее не производят в Румынии?
– Всё уходит в Германию.
Лицо Пинкроуза вытянулось.