Оливия Мэннинг – Разграбленный город (страница 18)

В то же самое время Гай и Гарриет, пересекая площадь, услышали позади настойчивые гудки старомодного клаксона. Они поднялись на тротуар, однако клаксон не умолкал. Полагая, что это очередное выступление против британцев, они не стали оборачиваться. Ходили слухи, что Британия пытается продать России свою долю в нефти, и румынский Кабинет министров объявил, что примет меры против подобного вероломства. Антибританские настроения усиливались.

Гудки звучали всё громче. Оглянувшись, Принглы увидели старый автомобиль цвета грязи, за рулем которого сидел Тоби Лаш. Тоби расплылся в улыбке. Инчкейп одобрил его кандидатуру, и он начал работать в университете. Он остановил автомобиль и, будучи уверен в том, что ему всегда рады, высунул из окна лохматую белокурую голову и закричал:

– Привет!

– Добрый день, – ответил Гай.

Рядом с Тоби сидел Дубедат. Между двумя младшими преподавателями завязалась дружба того сорта, которая поражает своей внезапной пылкостью всех, кроме ее непосредственных участников. Гарриет эта дружба не только удивляла, но и несколько раздражала. В Тоби она видела собрата по несчастью и готова была принять его в свой круг, но была совершенно не готова впускать в него Дубедата.

Сидевший на продавленном сиденье Дубедат глядел прямо перед собой и не поздоровался. Его профиль с тонким крючковатым носом и скошенным подбородком, как обычно, выражал напряжение и неодобрение.

Тоби остановил машину в центре площади, перед памятником старому королю, восседавшему на чересчур большой лошади. Вокруг постамента стояли автомобили.

– Оставлю эту колымагу здесь и разомнусь, – заявил Тоби.

Принглы собирались встретиться с Дэвидом в Английском баре, но было очевидно, что оба младших преподавателя пойдут с ними. Гарриет посмотрел на Гая, но он избегал ее взгляда. Очевидно, он пригласил Тоби присоединиться к ним. Если бы она спросила: зачем? – он бы ответил: а почему нет? Гораздо лучше выпить в компании нескольких человек, чем одного-двух.

Радуясь выросшей компании, Гай ушел вперед вместе с Тоби. Шагая рядом с Дубедатом, Гарриет не впервые задумалась: не приносит ли ей жизнь с Гаем больше огорчений, чем радости?

Она глянула на Дубедата и заметила, что его губы обведены чем-то вроде мыльной пены. Он определенно заметил ее раздражение, и это нервировало Гарриет еще сильнее. Он молчал. Она тоже не пыталась нарушить тишину.

Дубедат был учителем в ливерпульской начальной школе. Когда началась война, он путешествовал автостопом по Галисии и, когда пала Польша, вместе с беженцами добрался до Румынии. Он заявлял, что предпочитает «простой образ жизни», и прибыл в Бухарест в шортах и майке, в которых и ходил, пока пронизывающие зимние ветра не вынудили его где-то раздобыть куртку.

С тех пор его внешний вид улучшился. Он уже почти год преподавал в университете и в связи с ростом благосостояния отказался от своего обычного наряда: теперь он носил грязный саржевый костюм цвета хаки. Он более не жил в районе Дымбовицы – теперь он снимал модную квартиру в центре города. Тоби поселился вместе с ним. Раньше в оправдание неряшливости Дубедата Гай говорил, что в прежней его квартире не было возможности помыться, но Гарриет казалось, что вечно сопровождавшийся Дубедата запах не изменился. Или в ней говорила неприязнь?

Тоби размашисто шагал впереди, то и дело нервозно посмеиваясь. Несмотря на жару, на нем по-прежнему был твидовый пиджак с кожаными заплатами на локтях. На ходу он заплетал ногами, одно плечо было задрано выше другого, а кулаки он запихал в карманы.

– Мне бы не хотелось всю жизнь быть на побегушках, – сказал он.

– Даже сейчас мы допускаем к чтению лекций только тех, у кого есть степень, – ответил Гай.

Услышав это, Дубедат с отвращением фыркнул.

Подойдя к гостинице, они увидели полосатый навес, ковровую дорожку и гигантский румынский флаг на фасаде. Вокруг толпились люди. К гостинице подъехал грузовик, и из него выскочило с дюжину молодых людей в темных костюмах. Растолкав зевак, они выстроились шеренгами вдоль тротуара. Прежде чем кто-нибудь успел спросить, что происходит, подъехал «мерседес», и из него вышел худой низкорослый мужчина очень странной внешности. Люди в темных костюмах резко вскинули руки в фашистском приветствии – очень деловито и совсем не по-румынски. Новоприбывший ответил им тем же и драматично задержал руку в воздухе, закинув черноволосую голову. Лицо у него было узким и мертвенно-бледным.

– По-моему, это Хория Сима, – прошептал Гай.

Кто бы это ни был, он, очевидно, был интеллектуалом и фанатиком и тем самым резко отличался от кротких самодовольных румын, которые прогуливались по Каля-Викторией. Опустив руку, он решительно прошагал к вращающейся двери и небрежно толкнул ее, но дверь не поддалась: она медленно повернулась вокруг своей оси, и он был принужден войти в гостиницу мелкими шажками. Его спутники преуспели не более него.

Тоби нервно посасывал трубку.

– В жизни не видел ничего подобного, – заявил он.

Притихшие англичане вошли в гостиницу. Гвардисты меж тем удалились в главный зал. Дэвид ожидал в вестибюле.

– Это Хория Сима? – спросил его Гай.

Дэвид кивнул.

– Он теперь член Кабинета министров. В этом и заключается официальный повод для приема, но на деле это, конечно, акт неповиновения. Интересно, как среагирует его величество.

Без особого энтузиазма поздоровавшись с Дубедатом, Дэвид уставился на Тоби, которого раньше никогда не видел.

Гай представил их.

– Тоби приехал из Клужа. Думал, тебе интересно будет послушать, что там происходит.

– Вот как! – сказал Дэвид и не произнес более ни слова.

Они вошли в бар, и Гай купил всем выпить. Тоби, очевидно, был наслышан о Дэвиде; он подошел к нему и спросил, восторженно выпучив глаза:

– Это правда, что на Карпатах построили концентрационные лагеря?

– Я их не видел, – ответил Дэвид, не поднимая взгляда.

Тоби продолжал расспрашивать его о ситуации в стране и о разнообразных опасностях, но Дэвид отвечал коротко и неохотно. Дубедат стоял рядом, явно раздраженный энтузиазмом Тоби и отсутствием интереса у Дэвида.

Когда Гай что-то сказал, Дубедат, воспользовавшись случаем, дернул своего друга за руку. Тоби вздрогнул и обернулся, а увидев недовольную гримасу Дубедата, спросил:

– Что такое, старина? Что случилось?

Дубедат прошипел что-то сквозь зубы, сделавшись при этом похожим на рассерженную крысу, и дернул головой в сторону. Тоби отошел вместе с ним, что-то тревожно лопоча.

– Где вы подцепили этого кретина? – спросил Дэвид.

Гай был изумлен.

– Он работает на меня. Неплохой, в сущности, парень.

Дэвид понизил голос:

– Должен вам кое-что сообщить. Кляйн исчез.

– Он покинул страну?

– Никто не знает. Возможно, его арестовали, но мне так не кажется. Думаю, он пересек границу и отправился в Бессарабию. Там есть секретная дорога через Прут; говорят, что по ней переправляются тысячи людей. Как бы то ни было, мы вряд ли его когда-нибудь увидим.

Гай кивнул с печальным и одобрительным видом, а Гарриет вспомнила, как Кляйн неоднократно советовал ей остаться в Румынии, чтобы стать свидетельницей падения страны: «Революция, упадок, оккупация – ужасно интересно!» Сам он не стал дожидаться этих событий. Его побег опечалил ее, словно их покинул союзник.

Пока остальные разговаривали, она оглядела бар и увидела Якимова с его румынскими друзьями, но не стала смотреть в их сторону. За одним из столиков в одиночестве сидел Кларенс. Его не было видно с того вечера в парке, а теперь он избегал ее взгляда.

Что-то в повороте его головы напомнило ей о мальчиках, про которых рассказывал Кляйн: в первые же дни в тюрьме их жестоко насиловали, после чего они приобретали вкус к унижениям и сами предлагали себя всем новоприбывшим. Кларенс тоже пережил насилие. Его дух был сломлен физической жестокостью. Гарриет шагнула к нему, но он отвернулся с вызывающим видом – словно ему пригрозили пугающей и вместе с тем желанной экзекуцией.

В бар ворвался Галпин со своей подругой Вандой. Судя по его веселому и самодовольному виду, у него были новости, и Гарриет вернулась к столу, чтобы узнать, что произошло.

В баре скопился дневной жар. Хотя румынские обычаи не разрешали мужчинам появляться на публике иначе как в полном обмундировании, летом они всё же позволяли себе снимать пиджаки и набрасывать их на плечи. Но в компании Хаджимоскоса этим грешил только Якимов. Потрепанный чесучовый пиджак безжизненно свисал с его плеч, выставляя на всеобщее обозрение истлевшую в подмышках шелковую рубашку цвета карри, с которой он вместо галстука носил коричневый шелковый платок. Хаджимоскос считал этот платок вызывающим и мирился с ним только благодаря уверениям Якимова, что платок был куплен в самом дорогом магазине Монте-Карло.

Сам Хаджимоскос по случаю лета всего лишь сменил темный шерстяной костюм на другой темный костюм – из альпаки. Он утверждал, что еще никогда не проводил лето в Бухаресте, и называл жару incroyable[28]. Тем вечером он пребывал в дурном расположении духа – как и Палу с Хорватом. Никто так и не намекнул, что их ждут на приеме. Бо́льшую часть полученной тысячи Якимов потратил на выпивку для них, но мрачного настроения это не развеяло.

– Мне показалось, что не очень-то там и весело, – заметил Якимов.