Оливия Мэннинг – Друзья и герои (страница 61)

Она кивнула и пошла за остальными. Следуя за Аланом в бессмысленный и пустой день, она ощущала, что все ее мысли остались позади.

В Колонаки ее мрачные раздумья нарушил какой-то шум. Диоклетиан зарычал. Алан схватил его за ошейник. Они повернули за угол и увидели, как разъяренные греки громят Немецкое бюро пропаганды. Это было маленькое здание, которое уже практически разнесли. Один юноша выставил из окна второго этажа портрет Гитлера, чем вызвал взрыв возмущения в толпе. Портрет упал на землю, и греки бросились топтать ненавистное лицо. Улица была усыпана осколками стекла и обломками досок. Разорванные книги собирали в кучу, чтобы поджечь.

– Костер против культуры, – сказал Бен Фиппс.

Единственными наблюдателями происходящего были новозеландцы, которые смотрели на всё отстраненно.

У ног Гарриет упала одна из книг с оторванной обложкой. Она подняла ее, и к ней тут же подлетел молодой грек, взъерошенный, словно драчливый пес. Он схватил Гарриет в охапку, будто поймал врага.

– Отпустите ее, она англичанка, – сказал кто-то из новозеландцев.

– Англичанка? – с отвращением повторил грек, но выпустил Гарриет, и она осталась с книгой, ненужной и непонятной ей.

– Дайте поглядеть! – Алан посмотрел на книгу и рассмеялся. – Мораль господ и мораль рабов! Бедный Ницше. Знал ли он, чем они отличаются?

Он сунул книгу в карман.

– Будет служить напоминанием, – сказал он.

– О чем?

– О человеческой ненависти к своему виду.

На автобусе они доехали до склонов Пендели и пустились в путь по заросшей дикими цикламенами тропе в окружении пиний. Гай и Бен Фиппс ушли вперед, увлеченные обсуждением очередной недавно вскрывшейся политической махинации.

На неровной дороге Алан начал хромать, но скорости не сбавлял. Теперь, ясным днем, когда ничто не отвлекало, Гарриет видела, как он переменился. Раньше он был грузным, но за голодную зиму исхудал. Он туго затянул пояс, но брюки всё равно болтались мешком, а пальто то и дело норовило соскользнуть с плеч. Ботинки стали ему слишком велики, но он балансировал на здоровой ноге и подтаскивал больную, упорно шагая вперед, словно твердо вознамерился преодолеть дистанцию.

Диоклетиан весело носился между сосен. Он стал напоминать призрак. Его тревожили черепахи, которые сотнями ползали по сухой каменистой земле. Черепахи были единственными созданиями, которым в последнее время жилось привольно. Интересно, подумала Гарриет, пытался ли кто-нибудь их есть? Очевидно, Диоклетиану пришла в голову та же мысль: он обнюхал черепаху и вопросительно взглянул на Алана, виляя хвостом. Было больно смотреть, как у него под шкурой ходят кости. Он безостановочно сновал взад-вперед, снедаемый любопытством и голодом. Он то и дело приносил на тропу черепах, но что толку? Он ронял их, и черепахи, почувствовав, что опасность миновала, беспечно уползали прочь.

Диоклетиан озадаченно посмотрел на Алана, потом на черепаху. Что это – живой камень?

Алан помахал собаке; лицо его исказилось от нежности.

– Не смог одолеть черепаху, глупая ты псина!

Они остановились у хижины, где торговали рециной. Рассевшись на лавке, они разглядывали раскинувшийся перед ними город. Парфенон на фоне ржаво-розовой дымки напоминал птичью клетку из перламутровой кости. Налета не было. Бен Фиппс ожидал, что перед ними откроется вид на пожары и разрушения, и взял с собой полевой бинокль, который сейчас протянул Гаю. Двое близоруких мужчин передавали друг другу бинокль, пока им не принесли рецину.

Диоклетиан лежал пузом кверху, высунув алый язык между зубами. Алан попросил хозяина дать миску и наполнил ее рециной.

– Господи, он что, будет пить?

– Подождите.

Они в восторге увидели, что Диоклетиан тут же вылакал всю миску.

Вдруг Бен Фиппс, подняв бинокль, вскричал:

– Глядите же, глядите!

С юга приближалось с полдюжины самолетов, но никто не предупредил об их появлении. Не было ни выстрелов, ни взрывов; самолеты развернулись над городом и принялись кружить, словно дельфины в воздушном море.

Даже Алан и Фиппс никогда не видели ничего подобного. Разомлев от вина, прислонившись к теплой стене хижины и вдыхая аромат сосен, они долго наблюдали за тем, как самолеты порхают в гиацинтовом небе. Цикады стрекотали так мерно, что этот звук словно бы равнялся тишине. На таком расстоянии самолеты летели беззвучно; если они и сражались друг с другом, то это сражение происходило так далеко, что утратило всякое значение.

– Может быть, они из будущего, – сказала Гарриет. – Мы и не заметили, что пробыли здесь сто лет, и война уже давно окончена и позабыта.

Алан хмыкнул и выпрямился. Диоклетиан, который не сводил взгляда с хозяина, тут же вскочил. Они тронулись в путь и поднялись по склону над соснами. Теперь они с трудом продвигались по серому сланцу. Гай предложил Алану руку, но тот упорно шел сам, балансируя и оскальзываясь на острых, неровных камнях. Наконец они оказались на верху горы. Ветер яростно набросился на них, и стало ясно: настало время возвращаться домой.

К вечеру Афины оправились от шока. Погода стояла восхитительная. Не приходилось сомневаться, что зима осталась позади и началась летняя свобода. Все высыпали на улицы и бродили в розово-лиловом сумраке. Люди толпились на мостовых под закатными лучами, и в руках у них были цветы и флаги – греческие и английские.

Четверо спустившихся с горы путников бродили по городу, узнавая его заново: они словно побывали в некоем раю, свободном от войны. Афиняне вновь воспрянули духом. Когда Алан остановил знакомого и осведомился о загадочных самолетах, тот рассказал, что это были британские истребители, прибывшие из Египта, чтобы защищать Афины. Налета так и не произошло, но теперь, даже если на горизонте появятся люфтваффе, далеко они не продвинутся. Все вокруг чуть ли не радовались, что произошло худшее. Да, теперь им противостоял новый враг, сильнее прежнего, но он будет повержен так же, как и прочие.

На Университетской улице, где люди сновали с одной стороны на другую, кого-то из английских моряков подняли на плечи. Он сидел на плечах двоих греков – в фуражке и с гвоздикой за ухом – и радостно махал всем прохожим. Ему вручили бутылку, он отхлебнул, запрокинув голову, и фуражка упала на землю. Прохожие аплодировали и кричали от радости.

– Где же Сюрприз? – спросил Гай, но этого никто не знал. Пилот Сюрприз исчез, не сказав никому ни слова. Теперь на руках несли другого англичанина, с бородой, как у Аякса или Ахилла. Он хлебнул из бутылки, и процессия растворилась в толпе – так же, как растворился Сюрприз. В последнее время герои вспыхивали на небосводе и так же стремительно исчезали, казалось – навсегда.

Бен Фиппс ушел на работу, а остальные решили, что надо поужинать в «Бабаяннисе», потому что там-то и будет средоточие веселья. Однако никакого веселья не вышло. Прошел отрезвляющий слух, что налет всё же состоялся – именно такой, как предвещали немцы. Пострадал Белград. Сегодня Белград, а завтра Афины, повторяли все вокруг. В «Бабаяннисе» не танцевали и звучала печальная музыка. Когда к ним присоединился Бен Фиппс, он сообщил:

– Это были «спитфайры», новый вид истребителей. Они прилетели, чтобы подбодрить нас. Когда стемнело, они улетели обратно.

Завыли сирены. «Началось!» – говорили за столиками, но это был обычный налет на Пирей. Он продлился долго. Когда Гай и Гарриет добрались до дома, над заливом стелился розоватый дым. На холме за виллой собрались люди, но Принглы слишком устали после целого дня на свежем воздухе и, будучи не в силах полюбопытствовать, что происходит, тут же легли. На рассвете их выбросило из постели взрывом.

Гай тут же поднялся на ноги, но Гарриет так и осталась лежать на полу. Вокруг всё тряслось и грохотало, и она представляла себе, как гибнет под массой воды, хлынувшей через взорванную плотину. Гай попытался поднять ее, но она упорно цеплялась за пол – единственный надежный элемент в рушащемся мире. Дом дрожал. Второй взрыв заглушил эхо первого, и откуда-то, словно из другого мира, к нему присоединился тоненький звон разбитого стекла.

Гаю удалось поднять Гарриет и усадить ее на постель. Главным образом она негодовала.

– Это уже слишком, – сказала она, и Гай расхохотался. Она рухнула на постель, слушая, как вслед за последними отзвуками взрыва где-то воют собаки. Когда грохот наконец стих, вокруг раздались панические крики.

На холме всё еще стояли люди, наблюдавшие за происходящим. Гай сказал, что пойдет и узнает, что случилось.

– Ты пойдешь? – спросил он.

– Я слишком устала, – прошептала она, уткнулась лицом в подушку и тут же уснула.

Анастея явилась к завтраку, чуть ли не лопаясь от желания рассказать о виденных ею ужасах. Оказалось, что во время налета загорелся и взорвался корабль. Анастея сообщила, что взрывом уничтожило весь Пирей. Гавань была в руинах. Все погибли. Да, все до единого. В городе не осталось ни единой живой души. Если бы они с мужем в прошлом году не переехали бы в Таврос, они бы тоже погибли. Но они переехали. Им пришлось уехать, потому что их дом должны были снести. Власти не пощадили их, но оказалось, что Господь защитил их таким образом. Это было настоящее чудо, и Анастея, перекрестившись, объявила, что ее вера восстановлена. После этого она рассказала всё еще раз.