Оливия Мэннинг – Друзья и герои (страница 60)
– Сколько их?
– Около двух сотен. Не больше. Немногим больше.
– Их можно развезти вместе с бюллетенем.
– О нет. Нет, Фрюэн,
– Очень хорошо.
Якимов дремал во время этого разговора и не осознавал, что произошло, пока ему не вручили список и конверты. Он безропотно принял задание, но, проглядев список, негодующе воскликнул:
– Меня не пригласили!
Якимов всегда держался с Пинкроузом очень почтительно. Когда клеветники отпускали неуважительные замечания в адрес Пинкроуза, Якимов улыбался, но нехотя, а если вокруг смеялись, он тревожно оглядывался, словно опасаясь, что тот скрывается где-то неподалеку.
– И всё же это благородный человек, – говорил он. – Нельзя не признать. Ученый и джентльмен, знаете ли. Сейчас таких немного.
Он вновь проглядел список, обнаружил в нем Алана Фрюэна и обеих Тукарри, но не себя. Так, значит, его уважение никак не вознаграждено! Он ворчал, пока Алан не взглянул на часы и не сказал:
– Вам пора отправляться в путь.
Якимов взял себя в руки и стал раскладывать конверты стопками, но вдруг взвыл:
– Здесь есть приглашение для Роджера Танди! А вдруг он увидит меня? Что он подумает?
– Я иду в «Коринф», – сказал Алан. – Могу передать ему.
– И… дорогой мой, это уж вовсе не честно. Я должен ехать в Фалирон, чтобы отдать приглашения Лашу и Дубедату!
– Так выезжайте же. Ходят слухи, что Дубедат придет в костюме лорда Байрона. Возможно, вы застанете репетиции.
Но Якимову было отнюдь не весело. Он сложил конверты в сумку и молча удалился.
Лекция была назначена на тот самый день, когда они планировали поход на гору Пендели.
– Что же, вас не ждать? – спросила Гарриет Алана.
– Ну почему же. Мы идем на Пендели, чтобы поприветствовать весну. Я лучше прогуляюсь с Диоклетианом, чем буду слушать Пинкроуза.
Чарльза также пригласили на лекцию. Гарриет надеялась, что он тоже предпочтет прогулку по горе – если еще будет в Афинах.
Якимов три дня развозил приглашения на своем стареньком велосипеде. Его видел весь город; панама со сломанными полями закрывала его лицо, словно маска. Танди равнодушно наблюдал за ним. Когда Якимов вернулся в Бюро с заплаканным от горя и истощения лицом, то швырнул список гостей Алану на стол.
– Бедного старого Яки совсем не ценят! – провозгласил он.
27
В воскресенье было ясно. Выйдя из дома ранним утром, Гай и Гарриет услышали сирены. Они замерли на пороге, ожидая налета. Небо было чистым. Солнце – теплым. Пчела неловко виляла над лужайкой, словно это был первый полет в ее жизни. Некоторое время воскресную тишину нарушало лишь ее жужжание, потом стихло и оно. Других звуков не было. Тишина продлилась еще несколько минут, после чего прозвучал сигнал отбоя воздушной тревоги.
Только дойдя до центра Афин, они поняли, что что-то не так. День был безоблачным, это был церковный праздник, но люди вокруг – в? нарядных воскресных одеждах – казались мрачными и взволнованно и гневно жестикулировали. Вокруг церкви Капникареи собралась толпа: мужчины в темных костюмах, женщины под черными вуалями. Казалось, службу прервали новости о какой-то природной катастрофе.
Компания, собравшаяся на гору Пендели, договорилась встретиться перед «Коринфом», где в лучах утреннего солнца сидел Роджер Танди, поедающий свой завтрак. К нему уже присоединился Якимов. Рядом стояли Бен Фиппс и Алан, которые, завидев Принглов, тут же направились к ним, поскольку им не терпелось поделиться новостями.
Германия объявила войну Греции. Накануне немецкое радио сообщило на греческом о готовящемся налете, подобных которому еще не видели: это должна была быть сокрушительная атака, которая уничтожила бы всю власть во вражеской стране и позволила бы войскам войти в Грецию без каких-либо препятствий. Однако немцы не назвали город. Все полагали, что речь шла об Афинах, но голубое небо оставалось пустым. Сирены оповещали не об атаке, а о том, что Греция вступила в войну с Германией.
Все присоединились к Роджеру Танди и принялись наблюдать, как он намазывает мармелад из хурмы на кусочек серого черствого хлеба.
Что же делать? Разумно ли будет подниматься на гору в такое время? Это может выглядеть как паническое бегство из Афин. Однако зачем им здесь оставаться? Не было смысла весь день сидеть и ждать катастрофы. Решили подождать прихода Чарльза.
– Как вы думаете, прием в Фалироне состоится? – жалобно спросил Якимов дрожащим голосом.
– Почему нет? Это же не конец света, – ответил Фиппс.
Никто не согласился с ним. Они сидели за столом под нежными лучами весеннего солнца посреди города, который, казалось, затаил дыхание, готовясь к концу.
Якимов сидел с задумчивым и меланхоличным видом и молчал. Вдруг он наклонился к Гарриет:
– Дорогая моя! Я только что видел нечто поразительное. Просто потрясающе. Ничего подобного не видел уже много лет.
– И что же это было?
– Это за углом. Пойдемте взглянем. Я и сам с удовольствием полюбуюсь.
Хотя Гарриет стало любопытно, что же так распалило Якимова, она не двинулась с места, пока Гай не сказал:
– Иди и посмотри. Потом расскажешь нам.
Якимов вывел ее на улицу Стадиум и остановился перед памятником Теодоросу Колокотронису[75], в канаве рядом с которым на корточках сидел человек, разложивший перед собой какие-то предметы.
– Что это? Бобы?
– Бананы! – восторженно объявил Якимов.
Это действительно были бананы, пусть и зеленые, покрытые пятнами и едва ли двух дюймов в длину. Гарриет задумалась, как же продавцу удалось вырастить банановое дерево и сколько ему пришлось пройти, чтобы доставить этот редкий и ценный фрукт в Афины к празднику. Увидев иностранцев, продавец зашевелился, готовясь заговорить и в то же время боясь открыть рот слишком рано.
– Я уже много лет их не пробовал, – сказал Якимов. – На Балканах их и не было, кажется. Здесь это роскошь. Не хотите ли приобрести?
Когда Якимов жил у Принглов в Бухаресте, то часто предлагал Гарриет купить что-нибудь, что приглянулось ему в магазине. Тогда его нищета была общеизвестной. Теперь же Гарриет ответила:
– А вы сами почему их не купите?
Якимов был потрясен.
– Вообще-то, я мог бы, наверное, – пробормотал он. – Но не уверен, что хочу.
Он наклонился и пригляделся к бананам, мучимый жадностью и сомнениями, после чего всё же решился.
– Я лучше выпью узо, – сообщил он и отвернулся.
Продавец со вздохом уселся обратно, и Гарриет, чтобы утешить его, предложила ему монетку. Продавец удивленно и гордо вздернул подбородок. Он не был попрошайкой.
Когда они вернулись на площадь, то обнаружили, что Чарльз уже присоединился к компании. Услышав голос Гарриет, он резко обернулся, и она весело спросила:
– Ну что же, пойдемте?
– Боюсь, у меня не получится. Мне нельзя отлучаться.
– Тогда пойдем! – Бен Фиппс бодро вскочил на ноги. – Мы уже потратили достаточно времени.
Видя, что остальные не шевелятся, он принялся их понукать. Чарльз уныло наблюдал за происходящим. Он только что пришел от военного атташе.
– Что там говорят? – спросил Алан, вытаскивая Диоклетиана из-под столика. – Есть у нас шанс?
– Разумеется. – Чарльз немедленно принял профессионально-бодрый вид. – Греки твердо намерены дать отпор. Эту страну не так-то просто завоевать. Она победила итальянцев, может победить и немцев.
– Может, но у греков была тяжелая зима.
– Они пережили ее. Это чего-то да стоит.
– Согласен.
Гай и Бен двинулись в путь. Ожидая, пока Алан возьмет собаку на поводок, Гарриет взглянула на Чарльза и обнаружила, что он смотрит на нее, приподняв брови, словно спрашивая: «Вам обязательно уходить?» Но что еще она могла сделать?
– Тогда пойдемте, – сказал Алан.
Чарльз сделал умоляющий жест. Гарриет замешкалась, и он прошептал:
– Завтра за чаем.