Оливия Мэннинг – Друзья и герои (страница 44)

– Эта кретинка решила, что ты с ней заигрываешь.

– Дорогая, в самом деле! Что за чушь!

Он посмотрел на Алана в надежде на поддержку, но тот был согласен с Гарриет.

– Я восхищен вашей решительностью, – сказал он. – Уверен, вам удалось завоевать сердце мисс Данн. Это уже немало. Только бесчувственный мизантроп мог бы отвергнуть столь безыскусное и благожелательное предложение дружбы.

Алан недавно отобрал самые удачные фотографии, которые делал во время путешествий по Греции. Теперь он принялся вынимать их из папок и передавать Гаю и Гарриет, предварительно с нежной ностальгией осматривая каждый снимок.

Видя, как Алан радуется возможности разделить с ними свой восторг от любимых мест, Гарриет была тронута и попыталась выкинуть Чарльза из головы. Разглядывая каменистые острова, оливковые деревья, классические церкви на фоне моря и белоснежные дома, тени на которых сияли отраженным полуденным светом, она сказала:

– Мы так хотели сюда приехать. Больше всего мы хотели оказаться в этой стране – и так ничего и не увидели. Мы живем словно в тюрьме.

Поддавшись внезапному порыву, Алан заявил:

– Я никогда не покину Грецию.

– Но если сюда придут итальянцы, вы не сможете остаться.

– Спрячусь на островах. Я говорю по-гречески, у меня всюду друзья. Меня приютят. Совершенно точно.

Слушая Алана, Гарриет понимала, что этот молчаливый, нудный и язвительный человек на самом деле обладает мягкой, терпеливой и многострадальной душой. Ей казалось, что в целом мире он любит только Грецию и свою собаку, но теперь стало ясно, что Греция была для него не просто любовью – это была святыня. Но желание укрыться здесь всё равно казалось ей всего лишь романтической фантазией. В Бухаресте жили англичанки, бывшие гувернантки, у которых не было ни денег, ни друзей за пределами Румынии. Они твердо намерены были остаться, но в итоге уехали вместе со всеми остальными.

Пока Алан говорил, она услышала доносящийся из сада голос Пинкроуза и с непринужденным видом подошла к окну. Закутанный до ушей Пинкроуз прощался с Чарльзом. Тот отдал честь, повернулся и зашагал к черным воротам. Лимонные деревья скрыли его из виду, но Гарриет продолжала стоять у окна, глядя ему вслед.

Гай и Алан были погружены в разглядывание фотографий. Алан подробно описывал свой фотографический метод. Гарриет знала, что Гай не понимает ни слова, а ей самой эти рассуждения казались бесконечно далекими от жизни. Всё в этой комнате было далеко от жизни. Она едва скрывала свое нетерпение – ей хотелось проследовать за Чарльзом и оказаться в центре города, где он, возможно, сейчас гадал, чем она занята.

Вдохновленный восторгами Гая, Алан принялся стряхивать пыль с очередных папок.

– Вы же останетесь на чай? – спросил он. Это была просьба одинокого человека.

У Гая были другие планы на остаток дня, но он не смог устоять.

– С радостью, – ответил он.

21

Гарриет была уверена, что на следующее утро Чарльз даст о себе знать. Ее охватило лихорадочное возбуждение; но посыльного всё не было. Шли часы, однако ничего не происходило; ее возбуждение улеглось. Она ошиблась. Всё это было ошибкой. Надеяться не на что.

Когда в полдень она вышла на улицу, Чарльз как раз проходил мимо двери. Он на ходу улыбнулся ей и, не оборачиваясь, стремительно пересек площадь и вошел в «Коринф».

Придя в уныние, она бесцельно побрела по площади. В тот момент, когда она проходила мимо «Коринфа», оттуда вышел Чарльз и остановился на ступенях с телеграммой в руке. Увидев ее, он вприпрыжку спустился с крыльца, словно это всё была игра, и беспечно спросил:

– Где собираетесь обедать?

– Я еще не решила.

Казалось, он ждал от нее чего-то, но чего – она не знала. Ее охватило раздражение, и она двинулась дальше, но лицо его горестно исказилось.

– Не уходите.

– Я думала, вы заняты.

– Сейчас – нет. Мне надо было получить эту телеграмму. Она могла оказаться важной.

– Но не оказалась?

– Не очень. Во всяком случае, может подождать.

– Я ждала от вас весточки, – сказала Гарриет растерянно.

– Вы же сами отвергли меня в Татое. Теперь ваш ход.

– В самом деле? – рассмеялась она и удивленно оглядела его, словно сделав мысленно шаг назад. За безукоризненными манерами скрывалась требовательная надменность – за это Алан назвал его «избалованным юношей». Теперь эта надменность растаяла. Возможно, он просто осторожничал, но в его манере держаться появилась кротость. Своим умоляющим взглядом он напомнил ей Сашу, и она с улыбкой протянула ему руку. – Тогда давайте пообедаем вместе.

На втором этапе их отношений Гарриет стало казаться, что у нее нет никакой иной цели, кроме как видеть Чарльза. Однако она не утратила рассудка. Она помнила, что подобная одержимость когда-то влекла ее к Гаю. И совершенно напрасно. Если бы Чарльз спросил ее, она бы ответила, что считает свой брак безнадежным.

– Не вините меня, – сказала бы она. – Всё это слишком сложно.

Чарльз ни о чем не спрашивал. Очевидно, он решил, что она объяснится, если захочет. В отсутствие вопросов она ничего не говорила. Ею двигало своеобразное чувство верности.

Иногда шел дождь. В такие дни они пили чай в «Коринфе». Когда небо прояснялось, они бродили по Афинам, ощущая приближение весны в электрической свежести воздуха.

Деревья на площади Конституции подернулись зеленой дымкой. На протяжении зимних недель Алан избегал дальних маршрутов и выгуливал Диоклетиана в окрестностях Академии. Теперь погода наладилась, но он чувствовал, что Гарриет отдалилась, и не претендовал на ее общество. Если она днем присоединялась к ним с Якимовым, ей были рады, но Алан больше не приглашал ее прогуляться. Пару раз он встречал Гарриет с Чарльзом на улице и отворачивался, не желая ничего знать о ее новых отношениях.

Парадоксальным образом эта скромность Алана задевала Гарриет. Когда она увидела, что Национальный сад вновь оживает, то предложила Чарльзу прогуляться там и навестить водных птиц.

– Каких птиц? – спросил он.

– Тех, что живут на пруду в центре сада.

– Вот как.

Он улыбнулся, но более ничего не сказал. Когда они проходили мимо пальм, несущих стражу у ворот, Гарриет заметила:

– В этой стране даже деревьям приходится изображать колонны.

– Вам не кажется, что первоначально именно колонны должны были изображать деревья?

– Да, наверное. Какой вы умный. После окончания учебы вы будете археологом?

– Не думаю.

– А чем же вы займетесь?

– Честно говоря, даже не представляю.

Его уклончивость ставила Гарриет в тупик. Добрая половина ее знакомых рассматривали будущее как непрерывную схватку с жизнью и готовились зарабатывать себе на пропитание задолго до наступления двадцати лет. Если Чарльза подобные вопросы не волновали, то это значило, что его происхождение сильно отличается от ее. В нем было что-то непривычное – как у человека, выросшего в богатстве. Однако она не расспрашивала его. Он не задавал вопросов о ее семье и не рассказывал о своей.

Их сходство поражало их. В этом было нечто волшебное. Им казалось, будто они находятся под воздействием заклинания, и они боялись разрушить его неверным словом. Хотя Гарриет не могла бы назвать ни одной их общей черты, ей всё же порой казалось, что из всех людей в мире он более других похож на нее – ее двойник.

Боясь исчезновения этих чар, они инстинктивно подавляли свои различия. Их беседы были короткими и принужденными. Порой они просто бродили в молчании.

Несмотря на войну, холод, недостаток продуктов и надежды, началась весна – мелкими красными побегами глицинии, почками на абрикосах. Из семян, которые всё прошлое лето пролежали невидимыми, словно пыль, проросли зеленые ростки и выкинули мелкие листочки самых разнообразных форм. Гарриет прислушивалась, ожидая, что вот-вот раздастся шум, производимый детьми и птицами, но его не было. Они шагали под деревьями, и тишина становилась всё более гнетущей.

– Вы уверены, что мы не заблудились? – спросила она.

Он кивнул, и, прежде чем она успела сказать еще хоть слово, они очутились на берегу. Это был всё тот же пруд. Зимние дожди заполнили его до краев. Из-за облаков вышло солнце, и вода заблестела. На песке стояли покосившиеся кованые стулья. Все декорации были на месте – но сцена была безжизненна. Не было ни птиц, ни детей, ни взрослых, ни старика, собиравшего плату. Вода была неподвижна. В воздухе повисла тишина.

– Но где же все? Что случилось с птицами?

Чарльз издевательски усмехнулся.

– А вы как думаете?

Ей показалось, будто ее смятение развеселило его, – но его улыбка не была веселой. Она казалась мстительной, словно он мстил Гарриет за какую-то давнюю обиду. Она промолчала, решив не выказывать своих чувств. Через рощу они дошли до ухоженного парка рядом с «Заппионом»[62]. Солнце не грело, а низкий кустарник не защищал от ветра. С моря надвигались почерневшие от скопившегося снега тучи. В конце парка на фоне темного неба блистали монструозные колонны храма Зевса Олимпийского.

Гарриет остановилась и заявила:

– Дальше я не пойду. Мне надо возвращаться. У меня много работы.

– Давайте сначала выпьем чаю, – сокрушенно предложил Чарльз, словно это должно было всё исправить.

– Нет. Мне надо возвращаться.

Гарриет повернулась и решительно зашагала прочь. Когда они подошли к «Гранд-Бретани», Чарльз спросил:

– Вам уже пора?