Оливия Мэннинг – Друзья и герои (страница 36)

– Илисос протекает через весь город.

– Неправда!

– Уверяю вас. По большей части под землей, конечно.

– Мы живем далеко. На полпути к Пирею. Довольно заброшенные места, но не такие дикие, как мне показалось поначалу. На другой стороне реки стоят несколько домишек, и, разумеется, люди живут вдоль дороги. Они вполне дружелюбны: нас приняли, поскольку мы взяли на работу Анастею. Теперь мне там больше нравится. Это место в некотором смысле стало нам домом.

– Я был бы счастлив обрести дом.

Он рассказал ей, что когда только приехал, то остановился в «Гранд-Бретани». С прибытием миссии там стало слишком тесно, и ему нашли комнату в «Коринфе».

– Вам не на что жаловаться, – сказала она, но от волнения ее голос прозвучал слишком резко.

Он помрачнел, услышав в ее словах намек на то, что молодые военные обычно устраиваются в лучших отелях. Гарриет поняла, что ей надо срочно что-нибудь сказать, иначе между ними вновь воцарится напряженное молчание.

– Вы, кажется, очень хорошо знаете Афины, – заметила она.

– Я бывал здесь до войны.

– Вы уже тогда были знакомы с Куксоном?

– Мои родные дружили с ним. Я был у него, когда началась война.

– Здесь, должно быть, очень хорошо летом.

– Да, но над нами нависла угроза войны.

– Я знаю. Но лето было чудесным. У вас был отпуск?

– Не совсем. Я приехал сюда учить димотику[52].

– Вы занимались языками?

– Классическими.

– Так вы получили образование в этой области?

– Нет. Не успел. Я вернусь к этому после войны.

Она поняла, что он моложе ее на два или даже три года – немногим старше Саши. В его молодости было нечто блистательное, словно его только что произвели на свет. Ей казалось, что он ничего еще не испытал и ничего не совершил. Вся его жизнь была впереди. Чтобы продолжить разговор, она спросила:

– Вас, наверное, послали сюда, потому что вы говорите по-гречески?

– Да.

Он хохотнул, словно находил ее расспросы неуместными или наивными, и с улыбкой посмотрел на нее, ожидая продолжения, но ей уже не хотелось поддерживать разговор.

Обходя вокруг Акрополя, оба они ощущали напряжение, которое могло в считаные секунды перерасти в стычку.

С тех пор как Гарриет была здесь в прошлый раз, каменистые склоны переменились. Первые дожди пробудили землю к жизни. Каждый клочок почвы был покрыт крошечными побегами, такими нежными, что даже самый легкий шаг раздавил бы их.

Отсюда покрывающая Ареопаг зелень казалась не смесью желтого и синего, но первичным цветом – живым и ясным.

Когда они повернули за угол, им открылось море, и Гарриет поразило, сколько кучевых облаков клубилось над Пелопоннесом. Снизу между крышами Плаки они казались серыми лоскутами. С высоты же становилось видно, что облака отливают жемчужным, сизым и грозовым лиловым, будто в космосе что-то взорвалось. На востоке тоненькое светящееся облако плыло по небу, словно оторвавшаяся подкладка, и сияло золотисто-розовым на фоне голубого неба.

Гарриет любовалась открывшимся зрелищем и всё же ощущала какую-то непонятную отстраненность. Казалось, надо было остановиться и насладиться пейзажем, но Чарльз шагал дальше, словно это была досадная помеха. Когда они подошли к воротам Беле, он так торопливо забрался на камни, будто весь этот поход выводил его из себя.

Привратник-эвзон осмотрел пропуск Чарльза, после чего смерил Гарриет одобрительным взглядом. Вернув пропуск, он так энергично взял на караул, что всё его обмундирование забряцало.

Видя, как он рисуется, Гарриет позабыла о своем стеснении и со смехом спросила:

– Это вам полагается так салютовать?

Чарльз покраснел, после чего тоже рассмеялся.

– Они особенно стараются, если видят девушек, – пояснил он.

Гарриет была очарована. Оставив позади все ограничения повседневной жизни, она словно перенеслась в мир поэзии, где Чарльз был не обычным молодым человеком, одним из многих, – она, в конце концов, знавала множество молодых людей, и многие выглядели не хуже его, – но воином, которому полагались почет и слава. Она же играла свою роль – роль девы, само присутствие которой дополняло и возвышало миф. Однако следом почти сразу же наступило разочарование, и она подивилась тому, что на нее так подействовали военные чары. Она всегда была против войны и ее уловок. Она радовалась, что вышла замуж за мужчину, который не мог участвовать в войне, пусть и сам был этому не рад. Игра, основанная на уничтожении противника, не могла ее увлечь, – а в этой игре Чарльз Уорден был совершенно рядовой фигурой. Глянув на него искоса, Гарриет уже готова была поднять его на смех; но, поймав на себе его взгляд, она смягчилась и обрадовалась, и сам воздух вокруг них, казалось, наполнился обещанием чего-то нового.

Они были здесь одни. Свежий ветер гулял между колоннами, а красочный пейзаж вдали с приходом зимы словно обрел дополнительную резкость. Плиты, которыми был вымощен пол, сверкали. Последние недели их неоднократно омывал дождь и высушивал ветер, и теперь в мраморе отражалось золото, серебро и синева неба, и он казался перламутровым.

Гарриет побродила вокруг, восхищаясь блестящим мрамором, в сколах которого еще сохранились лужицы после утреннего дождя, и сказала Чарльзу:

– Если бы вы не привели меня сюда, я бы и не знала, как тут может быть красиво.

Его обрадовало ее удовольствие, и Гарриет впервые разглядела, как же он безыскусен. Она считала его тщеславным и надменным, а оказалось, что он не просто молод, но и наивен – почти так же наивен, как Саша. Они гуляли по Акрополю, отделившись от внешнего мира своей радостью, и эта радость делала внешний мир еще более ярким. Гарриет то и дело восторженно ахала. Осенью этот пейзаж был выжжен солнцем и казался пыльным и плоским, но теперь панорама уходила вдаль до иссиня-черных и лиловых холмов Арголиды[53] и сизых вод пролива, на которых тени казались мазками чернил.

– Почему Акрополь закрыт для посетителей? – спросила Гарриет.

Этого Чарльз не знал. В семнадцатом веке в Парфенон попало венецианское пушечное ядро. Возможно, греки опасались дальнейших разрушений.

Она обратила внимание на золотистую патину, которой были покрыты колонны, и спросила, почему мрамор кажется темнее с той стороны, которая обращена к морю. Пока Чарльз изучал колонны, она наблюдала за ним. С серьезным видом он положил руку на камень, словно надеясь прикосновением постичь его суть. У него были квадратные кисти: пальцы такой же длины, как и ладони. Это были умные и деловые руки, пусть и не слишком изящные. На смену неприязни внезапно пришло влечение. Ее позабавило и встревожило это чувство: в нем было что-то сверхъестественное.

Не отнимая руки от колонны, Чарльз сказал, что, по-видимому, соленый ветер заставил какой-то минерал проявиться на поверхности мрамора.

– Возможно, дело в железе. Это что-то вроде ржавчины. Мрамор окислился со временем.

Она наблюдала за ним, не вслушиваясь в его слова. Он повернулся, встретил ее пристальный взгляд и удивленно улыбнулся; эта внезапная непроизвольная улыбка преобразила его лицо. Пока они смотрели друг на друга, в воздухе прозвучало: «Люби меня».

Гарриет не знала, сказал ли это он, или слова сами возникли у нее в мыслях. Как бы то ни было, этот призыв словно повис между ними, и, ощущая его, они были тронуты и взволнованны.

– Мне пора возвращаться, – сказала она. – Я встречаюсь с Аланом Фрюэном в пять.

– Мне тоже пора.

Они вернулись тем же путем, не говоря ни слова, но теперь их молчание как будто светилось и было тревожно хрупким. Верно выбранные слова могли бы подкрепить их ожидания. Ни один не желал рисковать – не сейчас, не в этот момент.

Когда они подошли к центру города, Гарриет ощутила, что не в силах больше выносить это ожидание. Опасаясь увязнуть еще сильнее, она стала планировать отступление на улице Гермеса. Допустим, ей нужно что-нибудь купить, – но что? Ей пришла на ум писчая бумага, но не успели они дойти до канцелярского магазина, как воздух завибрировал – так обычно бывало перед сигналом воздушной тревоги. Она остановилась. Чарльз вопросительно посмотрел на нее. Мгновение они не двигались, словно дрожь в воздухе стала осязаемым воплощением снедающего их беспокойства, но тут взвыли сирены.

– Мне надо идти в укрытие, – сказала Гарриет.

На Чарльза приказ не распространялся, но он взял ее под руку и огляделся в поисках убежища. Улица пустела. Они последовали за другими прохожими в подвал какой-то недостроенной конторы, которую забросили с началом войны. Спустившись по ступеням, они толкнули дверь и оказались в темноте.

В темноте ощущалось дыхание и присутствие других людей; не зная, чего ожидать, Гарриет и Чарльз остановились у самой двери. Чтобы предотвратить панику, во время налетов запрещалось разговаривать, но убежище было полно невнятных тихих звуков, словно по полу бегали мыши. Движение остановилось, город замер. Внезапно раздался страшный грохот. Взрывы следовали один за другим; казалось, бомбы разрывались прямо у них над головой. Стены содрогались; в темноте кто-то заскулил от ужаса. Гарриет ощутила какое-то движение и, боясь, что начнется давка, протянула руку и встретила ладонь Чарльза, который потянулся к ней.

– Ничего страшного, – прошептал он. – Это орудия на Ликавитосе.

– А там есть орудия?

– Да, новая противовоздушная установка.