Оливия Ливингстон – Алгоритм вины: презумпция риска (страница 16)

— Нет. Я был дураком. Думал, если написать аккуратно, они ответят аккуратно.

Смелов отвернулся к окну.

Игорь посмотрел на него.

— Не делай вид, что это не про тебя.

— Я и не делаю.

— Делаешь. Стоишь у окна как памятник ошибке.

— Игорь.

— Что? Она же пришла за фактами.

Ксения молчала.

Это была первая неотредактированная сцена за день. В суде люди говорили для протокола. У Романова — для результата. Смелов говорил так, чтобы смысл прошёл через фильтр и всё равно выжил.

Игорь говорил потому, что ему было уже всё равно, как это будет выглядеть.

— После заключения меня вызвали на добровольную коррекцию, — продолжил он. — Неофициально, конечно. Официально это называлось программой стабилизации нейроправового профиля.

— Кто Вам это предложил?

— Оператор допуска. Через медицинский контур.

— Какие были условия?

— Если прохожу курс, остаюсь серым с перспективой возврата в белую зону. Если отказываюсь — повторный расчёт без стабилизации.

— То есть красный.

— Они так не говорили.

— Но вы понимали.

— Все всё понимали.

Он сказал это без злости. Злость требовала сил.

— Первая процедура была терпимой. После второй начались провалы. Время кусками. Речь иногда ломалась. Руки перестали слушаться, когда профиль фиксировал всплеск. Чем хуже мне становилось, тем хуже становился профиль. Чем хуже профиль, тем меньше медицины мне давали без сопровождения.

— Почему вы отказались продолжать?

Игорь посмотрел на неё долго.

— Потому что после третьей я бы стал белым.

Ксения не сразу поняла. Смелов закрыл глаза.

— Объясните, — сказала она.

— Они не лечили меня, Ветрова. Они сглаживали реакции. Убирали пики. Делали меня удобным. После второй процедуры я перестал злиться на то, на что нормальный человек должен злиться. Я смотрел на свой отказ и думал: формально верно. Понимаете?

Ксения поняла слишком хорошо.

— Вы испугались не побочных эффектов.

— Побочные эффекты хотя бы были моими.

В комнате стало тихо.

Где-то за стеной ребёнок засмеялся, потом сразу замолчал. Не потому, что его остановили. Просто в красном секторе даже дети быстро учились, какая громкость безопасна.

Ксения открыла на планшете отказ в медицинской нейровизе.

— Здесь указано, что вы представляете риск агрессивной реакции при транспортировке в белую клиническую зону.

— Я однажды ударил медицинского ассистента.

— Это в материалах есть?

— Конечно. Они это любят.

— Почему ударили?

— Он сказал, что согласие на третью процедуру упростит всем жизнь.

— И?

— Я решил не упрощать.

Ксения сделала пометку. Интерфейс предложил нейтрализовать формулировку. Она закрыла предложение.

— Вы понимаете, что нападение на ассистента делает отказ в визе устойчивым?

— Да.

— И всё равно хотите оспаривать?

— Нет.

Она подняла глаза.

— Нет?

— Я хочу лечиться. Оспаривать хочет Дмитрий.

Смелов обернулся.

— Игорь.

— Что? Она должна знать. Мне уже не нужен великий процесс. Мне нужен врач, который не будет спрашивать у моего паспорта, можно ли мне помочь.

— Без процесса визы не будет.

— А с процессом она будет когда? После того как я красиво умру в материалах дела?

Смелов ничего не сказал.

Ксения впервые увидела, как он проигрывает спор. Не системе. Человеку.

Игорь перевёл дыхание. На шее у порта коротко мигнул жёлтый индикатор, потом погас.

— Извините, — сказал он Ксении. — Это не к вам.

— Ко мне тоже.

Он усмехнулся.

— Быстро учитесь.

— Не обольщайтесь.

— Это у вас у всех любимая фраза?

Смелов почти улыбнулся.