Оливия Лэнг – Тело каждого: книга о свободе (страница 45)
Что движет блоком? Какие у него мотивы? Одиннадцатого августа 2017 года примерно пятьсот сторонников белого превосходства, куклуксклановцев, неонацистов и милитантов начали съезжаться в Шарлотсвилл, штат Виргиния, на марш «Объединенных правых» (Unite the Right rally), который должен был пройти на следующий день – номинально как протест против сноса памятников конфедератам в городах Юга активистами движения Black Lives Matter. Тем вечером они прошествовали через кампус Университета Виргинии с бамбуковыми факелами, скандируя: «Евреи нас не заменят!» и «Кровь и земля!» Они атаковали маленькую группу противников марша, вставших кольцом вокруг памятнику Томасу Джефферсону, и сбили с ног репортера, который задавал им вопросы про акцию.
На следующее утро протестующие и противники марша (вторых теперь было в два раза больше, чем первых) собрались в парке Ли, где стоял памятник военачальнику конфедератов и рабовладельцу Роберту Эдварду Ли. На акцию пришли в основном мужчины – в застегнутых до горла рубашках и кепках MAGA[290], белые мужчины со свастиками, в защитных солнечных очках и шлемах. В Виргинии принят закон, разрешающий открытое ношение оружия, поэтому многие были вооружены, и особенно заметно – группы ополченцев с боевым снаряжением и рюкзаками, которые угрожающе стояли на углах улиц и перед синагогами, сжимая полуавтоматические винтовки.
В парке быстро начались беспорядки: противников марша били кулаками, душили и обрызгивали из перцовых баллончиков (кто-то старался не применять в ответ насилие, но иные давали отпор). В одиннадцать часов, за час до официального начала марша, в городе объявили чрезвычайное положение, и через час полиция стала зачищать парк. Во время этого хаотичного процесса, когда обе стороны были вынуждены оказаться в непосредственной близости друг от друга, двадцатилетнего противника марша вытащили на крытую парковку и избили флагштоками и металлическими трубами члены «Братского ордена ультра-рыцарей», «Традиционалистской рабочей партии» и «Лиги Юга»[291].
В 13:45 сторонник белого превосходства врезался на машине в толпу противников марша, проехав по нескольким людям и затем дав задний ход, чтобы задеть еще больше человек. В новостном репортаже видно, как тела подлетают в воздух вместе с ворохом бесхозной обуви. Он убил молодую женщину по имени Хизер Хейер и нанес травмы еще девятнадцати людям. Позже в тот же день президент осудил эту «непростительную демонстрацию ненависти, нетерпимости и агрессии со многих, многих сторон сразу»[292]. Отказавшись возложить вину на сторонников белого превосходства, президент повел себя как «полная противоположность куколду»[293] (на сленге ультраправых «куколд» означает «изнеженный либерал») – так с одобрением заключил редактор сайта «Дэйли стормер».
Как и миллионы других, я следила за развитием событий в режиме реального времени в «Твиттере». Мелькали одни и те же фотографии процессии с факелами: вереница огней, молодые лица фанатиков, выхваченные из тьмы, руки, поднятые в нацистском приветствии. Блок вернулся вместе с его фетишем ненависти, раскаленный от мысли, что его могут лишить привилегий, что феминистки запретят свободный доступ к сексу, что небелым людям дадут работу, дома и машины – всё то, что им самим положено по праву рождения. Большинство демонстрантов были младше меня: белые мальчики с аккуратными стрижками, в футболках-поло, с торжеством на лицах – на волне упоения, какое бывает, когда ты становишься источником ужаса, когда превращаешь свое тело в зловещую угрозу.
В неспокойные недели после этих событий у меня в голове всё время всплывал образ: три куклуксклановца едут на черном автомобиле. «Городская черта» – это картина 1969 года художника Филипа Гастона, представителя абстрактного экспрессионизма. Эту картину можно принять за шутку, за комический шарж на последствия кровавой бойни. Нелепая машина катится на толстых тракторных колесах разного размера и формы. Три фигуры с остроконечными головами набились внутрь нее, как клоуны в залатанных белых колпаках с жуткими красными пятнами. Один держит сигару толстой рукой в перчатке. Все они смотрят прямо перед собой, вместо глаз – гладкие пустые дыры. За исключением этих небольших островков черной краски весь остальной холст заполнен или даже залит буйными мазками и полосами грязно-розового и влажного красного. На ум приходит словосочетание «реки крови».
На других картинах той же серии люди в колпаках, с сигарами в пальцах и облаками дыма, напоминающими пустые комиксовые пузыри, над головой едут на мультяшном тарантасе по пустынным городам. Двое с ладонями ярко-красного цвета стоят по шею в луже черной воды. Иногда у них появляется оружие: шишкастые кирпичи, похожие на картофелины, самодельные кресты и ружья, куски дерева с торчащими гвоздями, как те, что шли в ход во время руандийского геноцида. На картине 1970 года «Вредные привычки» куклуксклановец в колпаке с нежными пунцовыми пятнышками чешет спину кнутом. Вокруг никогда нет других людей. То и дело мелькают горы старых ботинок (возможно, я бессознательно вспомнила Гастона, когда увидела обувь на фотографиях из Шарлотсвилла), часто вместе с обрубками ног в них. Зеленые штаны, мясисто-розовые лодыжки – мусор на поле после какого-то зверского мероприятия.
Насыщенные, вибрирующие цвета присутствовали в творчестве Гастона и раньше, в отличие от этих фигур. Они появились на свет в момент кризиса, в момент разрыва во времени, какими были протесты в Шарлотсвилле и Вене, после которых люди находились в состоянии шока и осознавали, что карты перетасованы каким-то гнусным и тайным образом. Четвертого апреля 1968 года Мартина Лютера Кинга застрелили на балконе мотеля «Лоррейн» в Мемфисе. Всю весну не утихали беспорядки. В августе Гастон увидел по телевизору кадры демонстрации против войны во Вьетнаме во время съезда Демократической партии в Чикаго: десять тысяч протестующих, в основном мирных, в основном молодых, которых избивают дубинками двадцать три тысячи полицейских и нацгвардейцев.
Тем летом, пока Агнес Мартин жила дикарем на природе, Филип был в Вудстоке и неотрывно следил за новостями. То, что он видел, заставило его усомниться в ценности его изящных абстрактных картин. «Что я за человек такой, – спрашивал он, – если я сижу дома, читаю журналы, бессильно бешусь по поводу всего, а потом иду в студию
Люди смеялись над картинами с куклуксклановцами, но Гастон не шутил: он понимал, какую угрозу они олицетворяют. Он знал, чем был ку-клукс-клан в свое время. Призрак этой туманной, зловещей силы омрачал всё его детство в Лос-Анджелесе. Он родился в Монреале в 1913 году и стал седьмым, самым младшим, ребенком в семье еврейских иммигрантов. Переезд семьи в Лос-Анджелес в 1919 году совпал с новым рождением ку-клукс-клана – группы сторонников белого превосходства, чья активность пришлась на период Гражданской войны и затем сошла на нет. Словно армия зомби, они вновь восстали в 1915 году, вдохновленные приукрашенной картинкой в немой эпической ленте Дэвида Уорка Гриффита «Рождение нации», где клановцев изобразили героями Америки. К середине 1920-х годов по всем Соединенным Штатам в ку-клукс-клане состояло около четырех с половиной миллионов человек. Они верили в «дегенеративный союз» между евреями и афроамериканцами («дегенеративность» – еще один термин, который никак не умрет) и для семьи Гастонов воплощали собой ужас.
Страшно в этом втором рождении ку-клукс-клана то, что они сделали нормой ненависть и насилие, сделали их удобоваримыми, семейными, даже уютными. Они не только избивали, убивали и линчевали людей, жгли кресты, мазали проституток, бездомных и докторов, делавших аборты, дегтем и обваливали в перьях – эта американская армия народных мстителей устраивала пикники и спонсировала бейсбольные команды. Они не только нападали на женщин вроде Луизы Литтл, беременной матери Малкольма Икса, и линчевали его отца, бросив тело на трамвайных путях, – они организовывали благотворительные заезды и выступали в составе музыкальных ансамблей на ярмарках.
Первый раз Гастон лично столкнулся с клановцами в роли штрейкбрехеров (помимо представителей других рас жертвами их нападок чаще всего становились организаторы стачек и коммунисты). Гастону, мальчишке из бедной рабочей семьи, в начале карьеры художника приходилось браться за любой черный труд, чтобы выжить; в числе прочего он работал водителем грузовика и машинистом. Профсоюзов не было, и рабочих заставляли трудиться по пятнадцать часов в день. В семнадцать лет Гастон присоединился к забастовке, но ее сорвали силами клановцев. В том же 1930 году он сделал рисунок под названием «Заговорщики» в качестве заготовки для позже утерянной картины. На рисунке группа клановцев сгрудилась у городской стены, спинами в мантиях к зрителю. На другой стороне виднеются плоды их дьявольской работы: распятие (у фигуры человеческое тело, но странный червеподобный обрубок вместо головы) и линчеванный черный мужчина, повешенный на безжизненном дереве. На первом плане этой новой Голгофы стоит одинокий клановец с опущенной головой, словно в трауре или в задумчивости, перебирая белыми руками в перчатках толстую темную веревку.