Оливия Кросс – Нить Ариадны (страница 3)

В шлюзе, снимая перчатки, он увидит свежее фото на стенде. Новичок. Ботаник. Её позывной — «Браво-семь». Она ещё не знает, что через несколько часов он будет держаться за её руку, потому что перестанет чувствовать, где низ. И она завяжет узел, которого он сам уже не сможет затянуть.

Отец говорил: «Космос не терпит суеты». Он не сказал, что космос не терпит и гордости. Но Михаил узнает это сам. Скоро.

Глава 2. «Плеть»

Шлюз выдавал сухой воздух, как и положено: без вкуса, без намёка на запах, рассчитанный не отвлекать. На стенде напротив пульта висела ламинированная «лестница» процедур дегазации; половина ступеней была заклеена жёлтой лентой с пометкой «упрощённый режим». Экономия времени всегда имеет цену — сегодня её выписывали на себя. Рядом — маркером по белой доске: «Окно 42:00». Цифры отливали пластиком, будто это не реальное время, а декоративная табличка из учебного фильма.

Отец был инженером-испытателем на Земле, полигоны под Челябинском, стенды, где металл учат терпению. Говорил редко, но когда говорил — откладывалось на всю жизнь. «Динамика — это когда машина говорит с тобой. Научись слушать — и она не ударит». Михаил научился. Отец не говорил, что делать, если машина врёт. Или молчит. Или ждёт.

Под доской — привычный стенд «новых»: карточки с именами, сферами ответственности, фотографиями на паспортном фоне. Глаза сами зацепились за свежую полосу крепления. На фото — короткие волосы, взгляд чуть в сторону, будто человек ещё не привык смотреть прямо в объектив. Подпись сухая: «Отдел Био. Агро-купол. Стажёр». Слово «ботаник» отозвалось лёгким внутренним усмешливым рывком — старое, корабельное; не обидное, а просто выжившее из прошлого.

Он вспомнил, как она прошла мимо в коридоре на прошлой неделе. Большинство новичков смотрят в пол — боятся споткнуться, боятся показать страх, боятся признаться себе, что они здесь. Она смотрела прямо. Не на него — на стыки панелей, на маркировку кабельных трасс, на систему. Как будто уже учила станцию наизусть. Ничего особенного. И всё-таки взгляд задержался, потому что у фотографий новых всегда есть своя опасность — в них ещё нет следов того, что делает станция с лицами.

— «Браво-четыре», шлюз готов, — Контроль отсёк паузу, как ножом. — Режим дегазации — лёгкий. Половина процедур снята решением совета. Мы в нём не участвуем, мы его исполняем.

— Принято, — пальцы на пульте сделали две привычные отметки, и створка начала сходиться. Створки в вакууме всегда двигаются театрально медленно, словно показывают публике каждый акт. Здесь публика — таймер на белой доске. Цифры щёлкнули «41:38».

Переход — как будто ничего: притворный шёпот клапанов, лёгкая смена давления на коже лица под гермообтюратором, отсутствие звука там, где на Земле рождался бы привычный скрежет. За внешней створкой — сплошная режиссура чёрного пространства. На перчатках — следы прежней работы, мелкая пыль застряла в микрорельефе материала и не желала уходить даже после ультразвука. Эти следы — лучшее напоминание о том, где кончается «пока всё хорошо».

— Внешний контур подтверждён, — Контроль держал ритм фраз. — «Соседи» на правой ферме берут свой узел через двадцать. Постарайся не пугать их графики.

— Отмечено.

Поручень принял вес скафандра ровно. Кистевой замок щёлкнул на автомате. Вид — тот самый, к которому вроде бы привыкают, а на самом деле просто учатся не смотреть слишком долго: тёмные рёбра станины, глянцевитые панели, дальняя дуга кольца, и под всем этим — не «низ», потому что «низа» нет, а просто бездна без подписей. Солнце резануло по кромке лонжерона и тут же уехало за визор — корректировка головы стала меньше, чем на градус. Любые большие повороты — плохая идея. Врач предупреждал: резкие движения — враг.

Врач вообще предупреждал много. Неделю назад микроприступ смёл привычную вертикаль на секунды три. Память об этом прилипла к моторике, как невидимая липкая лента: чуть повернёшь голову — мир сдвигается, как плохо подогнанный модуль. После того эпизода доступ сняли — формально. Формальности в космосе живут недолго, если мешают делу. Допуск вернул сам себе чужими руками: два человека расписались в системе, как положено. Кто-то скажет — нарушение. Самому безопаснее не произносить слово «преступление» рядом с мыслью «иначе мы не успеем».

Демпфер — цель текущей вылазки — ждал своей очереди на другом краю фермы, поблизости от раскачиваемой ленты крепления. Сектор, который вчера ещё вёл себя как паинька, сегодня прислал по телеметрии раздражающие «шипы». Скорее всего — усталость материала, возможно, закреп прикис под покрытием. Простые вещи редко признаются простыми.

Движение было спокойным, выверенным. Ноги на поручне, лента страховки — в клипсу, взгляд — на рабочий участок. Кожа под пластиной перчатки помнила «вой» вчерашней струны; кости были готовы к такой же честной дрожи. Кадр за кадром мир продавливался вперёд на несколько метров, как книжка, которую листают перчатками.

Первые секунды — ничего, разве что странно дрожит ближняя ветвь стропы, которая идёт по ребру к крюку. Нервная дрожь ни к чему хорошему не ведёт: материал, уходящий на самовозбуждение, любит потом рваться как попало. Подсознание подсунуло слово «плеть», и метафора села точно. Южнее по ферме — вспышки крошечного инея: где-то тонкая плёнка конденсата за ночь застыла и теперь сыпала едва заметными искорками при каждом мягком подрагивании конструкции. Зрелище красивое, бесполезное. «Красота не параметр».

— «Браво-четыре», на левой шине что-то не нравится, — Контроль вставил реплику не настойчиво, но вовремя. — Есть нарастание микроколебаний. Это не твой участок?

— Мой. Подхожу к узлу.

Подойти — это всегда половина дела. Вторая половина — не сделать глупость на автомате. Рабочее место встретило стандартным набором явлений: шейка узла без лишнего ворса, плетение стропы плотное, но, кажется, на два миллиметра смещённое относительно оси крепления; демпфер с виду живой, без провальных участков. И в то же мгновение — взгляд цепляет в стороне что-то не по месту: микротрещина на металлическом ухе, куда стропа делает обратный заворот. Не трещина даже — зарождающаяся. Достаточно тонкая, чтобы пройти мимо глаз вчера.

— Вижу надрыв на противоухе, — входит фраза в канал. — Полмиллиметра, ориентир на «семь часов». Ставлю времянку и разгружаю.

— Одобряю, — Контроль не спорит, как и надо.

Шило-«кошку» вытягивают из посадочного гнезда, стальной нос пробует материал на укус. Временный жгут-стяжка, кусок текстоленты — в ход идут проверенные некрасивые решения. Вакуум безжалостен к эстетике: «рабочий» всегда побеждает «изящный». Лента ложится ровно, кошка цепляется ниже, первый виток жгута собирает слабину. Всё по учебнику.

И в этот момент стропа, которая вела себя нервно, показывает, что нервничала не зря.

Повеяло знакомым злым движением — будто кто-то, отступая, попытался ударить напоследок. Секунду назад ровная полоса материала мгновенно превращается в живое существо; наступает «обрыв». Не драматический хлопок — его и не будет, вакуум глух. Зато есть зрелище: свободный конец уходит в упругую дугу, описывает резкий круг, отбрасывает вокруг себя веер инея. «Плеть» сработала.

Окно съедало минуты, как жвачку — без вкуса, но неумолимо. 34:12. 33:48. 33:21. Цифры не паниковали. Они просто констатировали.

— Стоп, — Контроль мгновенно стал камнем. — Ферма, замри. Все манипуляторы на удержание. «Соседи», не шевелимся.

Свободный конец полетал, поймал воздух, которого нет, и начал бить по всему, что попадалось в дуге: по лонжерону, по шейке узла, по манжете перчатки, которая не вовремя оказалась в полуметре от опасной траектории. Перчатка не то чтобы приняла удар — приняла предупреждение, виброукол через пластину. Болью это не назовёшь, но оплеуха вышла размашистая.

Реакция — на отработанных рельсах. Колено в поручень, локоть под себя, корпус уходит чуть правее, чтобы вывести из плоскости удара хоть что-то, что можно вывести. Кошка летит на встречу петле — узкий зацеп, рассчитанный на другую работу, пытается поймать зверя, который не просил, чтобы его ловили. Первый раз — мимо. Второй — тоже: дуга уходит на сантиметр раньше, чем позволяешь себе принять. Третий — зацеп! — и сразу в костях садится звериное «вья-я-я»: свободный конец выдёргивает «кошку» из пальцев, как будто смеясь над нелепой попыткой.

— «Браво-четыре», отчёт, — Контроль давит мягкостью, чтобы не спровоцировать лишнее.

— Обрыв на стропе два. Свободный конец бьёт по ферме. Беру на страховку, — короткие гласные вместо нормальных слов.

Временный жгут пришлось отбросить сразу: бесполезен в стычке с плетью. Рука выбрала второй инструмент — складывающуюся «улыбку», широкую металлическую щёку, которой можно перехватить ленту, если подставить правильно. Это как в детстве — поймать ремень, когда отец уже завёл его в воздух, только сейчас ремень толщиной с палец и весит, как аргумент.

Дуга стропы ломалась в пространстве, как нелепая орбита спутника, у которого забыли выключить коррекцию. Она не знала «вверх» и «вниз», знала только круг, который сама же рисовала. Ударила по ферме снова — по касательной — и от удара, переданного металлом, внутри запястья взвыл знакомый «сверчок». Голова не поворачивается — это правило железное — поэтому вся работа идёт периферией зрения и мышечным расчётом. Дыхание меняет рисунок: два коротких, один длинный. Не синхронизироваться с чужим тактом.