Оливье Норек – Код 93 (страница 32)

В одном из кухонных шкафов Люка обнаружил консервированный суп, разогрел — а затем забыл на плите. Бесспорно, он испытывал голод, но другого рода. Устроился у огромного камина, когда-то сделанного так, чтобы можно было жарить туши целиком. Огонь, который он там разжег, казался смешным. Сультье поставил перед собой ноутбук, картонную коробку с папками и досье, которое частный детектив собрал на Франка Самоя, за что Люка был ему благодарен. Ноутбук был запаролен, и Люка, обычно не особенно ладящий с компьютерами, особенно по части взлома данных, отложил его в сторону. Затем перечитал заметки месье Симона и журналиста: он знал их наизусть, но это позволяло оттянуть момент, который предстояло выдержать. Единственная надгробная речь, резкие, почти бесчеловечные слова полицейских и медицинских экспертов, которые воссоздадут последние часы Камиллы, как на киноэкране. Он почти заставлял себя…

Люка открыл фотографии ее безжизненного тела, вытянувшегося на металлической каталке за несколько минут до вскрытия. Каждое слово отчета судебно-медицинского эксперта было как кусок битого стекла, которое он должен проглотить осколок за осколком. Каждое слово будто оставляло насечки на рассудке, подрывая его внутреннее равновесие.

Он снова вспоминал о том дне, когда они с матерью отправились в морг, и ради чести семьи она сочла за лучшее промолчать. Тот самый день, когда он впервые обнаружил на теле Камиллы татуировку, о которой не подозревал, — у самого паха.

Камилла. Он тоже узнал ее. Свою Камиллу. Свою почти сестру. Он узнал ее и промолчал. Это не могла быть она, нет, он бы понял в тот вечер — по голосу, по движениям… И если его глаза были обмануты видом тела, сердце не обманулось бы. Он бы предупредил ее, защитил, он бы ее спас. Спас бы Стар — девушку с ярко-красной звездой… Спас бы, а не воспользовался ею…

Кожа на фалангах пальцев разодрана в кровь оттого, что он без удержу колотил по еще холодным камням. С сердцем, бьющимся в пустоте, Люка побежал прочь и упал на колени в мокрую грязную землю. Ощущая напряженные мускулы и судороги по всему телу, он испустил ужасающий крик отчаяния, но ни один звук не пронзил тишину ночи.

Слезы смешивались с дождем, кровь на руках — с землей. Его не покидало ощущение, что его взяли и выключили.

Утром Люка проснулся — во вчерашней одежде, усеянной пятнами, кожаная кушетка покрыта высохшей грязью. Он был не в состоянии вспомнить, что с ним такое случилось. Против всех ожиданий, его мозгу беспокойный отдых пошел на пользу, и когда он открыл глаза, подсознание выдало подробный план на ближайшие дни. Он медленно принял душ, сделал себе кофе, вынул из кейса чистую тетрадь и черный фломастер и положил все это в порядке перед собой. В тишине и спокойствии он выбрал свою первую цель.

49

Франк Самой уже давно пускал по вене деньги, которые выручил от продажи машины. Ему, талантливому алхимику, удавалось превратить в героин что угодно, даже телевизоры. Однако в те несколько минут ясности сознания, что следуют сразу за пробуждением, наркоман понимал: расставшись со своим домом на колесах, он свалял дурака. Теперь для него все сводилось к ежедневному попрошайничеству в центре экстренной помощи — это что-то вроде гостиницы, где отказывают в бронировании. Попрошайничать он умел, а в Обервилье на территории не больше квадратного километра существовало аж три приюта. Оказаться жертвой грабежа, нападения или изнасилования там было обычным делом — порядки царили примерно такие, же как на улице. Единственная возможность, которая предоставлялась, — свернуться калачиком в углу, обложиться своими вещами, распиханными по полиэтиленовым пакетам, закрыв глаза, но все равно оставаясь начеку. Ничего похожего на отдых. Его скитания не ускользнули от внимания старого Симона, и теперь Люка знал, откуда начать слежку.

Сультье подумал, что список необходимых материалов будет куда больше; даже спрашивал себя, не забыл ли он чего-нибудь. Бросающаяся в глаза машина из проката, бутылка виски, красивые часы на броском золотом браслете, несколько таблеток стилнокса[35], позаимствованных из аптечки матери, электрическая плита мощностью 1500 ватт и железная проволока. Двести восемьдесят евро потрачены с толком: купленные с рук поддельные часы обошлись ему почти во столько же, что и проволока.

Самоя он увидел в 14.30, когда тот возвращался в «Убежище» — приют на улице Амеле, — и с тех пор ждал, что нужда наконец-то выманит его на открытое место. Едва на город упала ночь, открылась входная дверь, выпустив наружу три истощенные тени. Люка отрепетировал свою роль, распланировав все с точностью до миллиметра. Несколько неслышных слов, невидимый обмен. Похоже, среди них женщина; она громко смеется, затем так же быстро начинает нервничать, толкает одного из мужчин, и группа распадается, оставив в одиночестве его цель — того, кого он быстро узнал: грязные растрепанные волосы, джинсовая куртка поверх мешковатого потертого свитера и настороженный взгляд.

Люка тронулся с места. Если в «Лендровере» ему казалось, что он управляет буйволом, в легкой и нервной модели «Ауди», которую он только что взял напрокат, казалось, еще немного, и он взлетит. Сультье ехал со скоростью пешехода и, обогнав на несколько метров, остановился перед ним. Опустил стекло со стороны пассажирского сиденья, наклонился всем корпусом вправо, чтобы видеть тротуар, и мысленно вознес молитву, чтобы голос его не выдал.

— Здравствуйте, молодой человек.

Силуэт обогнал его. Черт, не подумал о фразе-крючке… Никаких подходящих слов у Люка не находилось. Он тронулся с места, опять со скоростью его шагов, и попробовал снова, по-другому:

— Извините, пожалуйста…

Тень замедлила шаг и повернулась к нему. Самой оглядел машину — «Ауди» вроде как новая, не полицейская, — затем наклонился к окну и разглядел того, кто был внутри: на лицо молодой. Остался настороже, хоть теперь полицейские и больше похожи на полицейских. Да и вообще у него сейчас ничего ни в руках, ни в карманах — будто добрый волшебник наворожил.

— Вам чего?

— У меня должна была состояться встреча с одним человеком как раз напротив этого приюта, но…

Люка положил руку на кромку оконного стекла и вытянул ее так, чтобы часы выскользнули из-под манжета, будто золотой слиток.

— …но, наверное, этим вечером он занят. Возможно, мне придется снова приехать завтра. Вы его не знаете?

Взгляд Франка Самоя передвинулся с кричаще дорогих часов на блестящий корпус «Ауди», и молодой человек подумал, что эта ночь будет короче, чем предполагалось.

— Ты чего ищешь? Острых ощущений в пригороде? Дури? Не похож ты на такого.

Люка смущенно улыбнулся, в совершенстве придерживаясь своей роли белой вороны.

— Да, как раз этого я и ищу.

— Слушай, я тебе отсосу за пятьдесят евро. Если хочешь без «покрышки», то вдвое дороже.

— Залезай.

По совету осмотрительного напарника, он заехал на кольцевую дорогу Порт-Обервилье и направился по проспекту Гран-Арме. Длинная улица, затерянная между рельсами и времянками из дерева и железных листов, фальшивый город ночью и призрачный город днем. На следующий день после «арабской весны» миграционный поток из Туниса и Алжира увеличился втрое, но не существовало ни малейшей программы размещения. Привлеченные огнями Парижа и быстро вытесненные столицей как инородные тела, новые мигранты были, как обычно, приняты ее бедным родственником — 93-м департаментом. Они заставили свалить румынских проституток и устроились на их месте, на этой улице, которую полицейские патрули тщательно избегали.

Люка заглушил мотор и по требованию Франка Самоя погасил фары, став незаметным. Лишь свет единственного уличного фонаря позволял ему смутно различать контуры предметов. На несколько секунд он закрыл глаза, чтобы погрузиться в абсолютную темноту, а когда снова открыл их, лицо пассажира и салон автомобиля сделались более четкими. Салон заполнил запах его гостя — тяжелый и едкий запах пота, лежалого табака и сырой затхлости.

— В бардачке есть бутылка виски — думаю, мне она сейчас понадобится, ведь я не привык ко встречам такого рода.

— Ага, вижу. — Самой протянул руку, открыл защелку; панель сама открылась под весом бутылки. — Можно мне?

Предложение, которое не предполагало отказа: губы уже сомкнулись на горлышке, и за несколько глотков уровень жидкости понизился на четверть. Дозировка — одна таблетка в день, 10 миллиграммов максимум, сразу перед сном. Люка спросил себя, не получится ли так, что пять таблеток стилнокса, даже растворенные в литре спиртного, просто-напросто убьют его. Пассажир протянул бутылку, и Сультье сделал вид, будто пьет, пока тот зажигал сигарету. Он почувствовал прикосновение мокрого стекла. Даже несмотря на то, что Люка готовился к этому, смешивание своей слюны со слюной пассажира вызвало отвращение.

— Хочешь поцеловать меня или что-то в этом роде?

— Э… нет.

— И чего теперь? Хочешь, чтобы я у тебя отсосал, — или отсосать у меня?

— Я предпочел бы, чтобы это были вы.

— У тебя есть резинка или так, наудачу?

Если б Люка Сультье был полицейским, он знал бы, что операция, как бы тщательно к ней ни готовились, никогда не проходит так, как предполагалось. Он думал, что действие снотворного будет быстрее. Ему нужно было лишь несколько минут, и теперь он подозревал, каким образом они их проведут.