Оливье Норек – Код 93 (страница 27)

Кост, что-то царапавший в записной книжке, стараясь ничего не пропустить, объявил:

— Мы с Бедовой сейчас нанесем визит семейству Сультье. Сэм, двигаешь в комиссариат, где занимались малышкой Камиллой, и просишь передать экземпляр ее дела. Я хочу прочитать протокол допроса и узнать, был ли с ней кто-то в тот день. А еще я хочу, чтобы ты позвонил в Ассоциацию родителей — уточнить, известно ли им, что Камилла тусовалась в девяносто третьем среди наркоманов. Ронан, едешь в больницу Жана Вердье — показываешь Бебе Кулибали фотографии Камиллы, Полена и Самоя. Ты рискуешь быть посланным куда подальше, но с точки зрения процедуры без этого не обойтись. Управиться нужно за два часа.

Кост схватил пальто, чувствуя на себе взгляд Сэма, с которым не хотел встречаться. Он просто надеялся, что коллега ему доверяет.

Перед тем как выйти из управления для высокоинтеллектуальной беседы с евнухом, Ронан присел на стол Сэма. Прежде всего потому, что знал, что тот это ненавидит, но также и потому, что размышлял, сколько еще времени они собираются играть эту комедию.

— Кажется, я не единственный.

— Уточни, как сказал бы Кост.

— Не единственный, кто узнал малышку из наркопритона в Лила. Ту, которую Брахим опознал как Камиллу Сультье.

— А вот тут ты меня удивил. Я и вправду думал, что каждые двадцать четыре часа ты стираешь жесткий диск своей памяти.

— Не в том случае, когда моего приятеля Сэма едва не вытошнило перед притоном в день начала первого дела. Если все хорошо помню даже я, то и ты, и Кост помните уж точно. Думаешь, он от нас что-то скрывает?

— Нет, и ты тоже так не думаешь. Более того, я считаю, что он нас от чего-то защищает.

— Такое возможно. Итак, ждем, когда он решится просветить нас.

42

Кост никогда не считал эту свою особенность недостатком, но так оно и было: он не запоминал названия улиц. Что касаемо городов, входящих в департамент, у него получилось приклеить каждому свое название, но с улицами такое оказалось невозможно. Капитан знал их как полицейский, ориентировался по воспоминаниям о преступлениях, когда-либо совершенных там.

Бобиньи, станция «Шемен-Вер» — все это ему ничего не говорило. Зато он ни за что не забыл бы дело мальчишки, найденного под холодильником, выброшенным с 24-го этажа одного из небоскребов на патрульных полицейских. Он помнил цвет его школьного портфеля, когда они приподняли тяжелый агрегат, но название улицы — никак.

Де Риттер задействовала навигатор, поняв, что от Коста ей не будет никакой помощи и что жилище семейства Сультье на возвышенности Сен-Клу могло бы с таким же успехом находиться в Индии, судя по тому, что он знал об этом. По-видимому, все, что находится за пределами окружной дороги, его не касалось.

Они покинули Бобиньи и двинулись вдоль кладбища Пантен по проспекту Жана Жореса. Для Коста, у которого название выскочило из памяти, это была лишь проклятая длинная прямая линия, нашпигованная африканскими подпольными клубами, где почти каждое воскресное утро случаются истории с пьянкой и приставаниями, неизменно заканчивающиеся поножовщиной.

Де Риттер выехала из Пантена, и указатель, показывающий, что они въезжают в Париж, известил Коста, что начиная с этого мгновения он больше ничего не узнает, за исключением главных исторических памятников. О столице капитан знал не больше какого-нибудь японского туриста.

Конца говорильне по радио, кажется, не предвиделось, и Йоханна сделала звук погромче. Главной темой в программе оказались восставший из мертвых в Институте судебно-медицинской экспертизы и самовозгорание в Пре-Сен-Жерве, и огорченный Кост сделал звук потише. Тишина сделалась невыносимой, время от времени прерываясь металлическим голосом навигатора, предупреждающим, что скоро надо будет свернуть направо или налево.

— Знаешь, Кост, я чувствую, что в первом же расследовании у меня есть все шансы напасть на… — Де Риттер подыскивала подходящее слово. — Что-то значительное?

— Зависит от того, как смотреть на вещи. Если позволишь мне уточнить, то это, несомненно, главное расследование всей твоей карьеры. Жаль, что с тобой это произошло так рано — рискуешь тем, что последующие годы, отделяющие тебя от пенсии, могут показаться немного пресными.

Вид величественной решетки, что ограждала аллею, обсаженную деревьями, выбил обоих полицейских из колеи. Особняк позволял узреть свою респектабельную ветхость лишь тем, кто был хорошо знаком его обитателям; полицейские же видели его только снаружи.

Привлеченный шумом мотора, на крыльцо вышел Брис — мастер на все руки. Де Риттер затормозила чуть сильнее, чем требовалось. Брис подумал, стоит ли ему сразу же разровнять граблями гравий, пока мадам не разразилась упреками.

— Капитан Кост, уголовная полиция. Мы хотели бы поговорить с месье или мадам Сультье.

Брис на мгновение замер на месте.

— Мадам Сультье у себя; что же касается месье, то это зависит от того, кого вы имеете в виду. Оба они недоступны. Муж — покойный месье Жак Сультье — умер, а сын в данный момент находится в своем кабинете в Министерстве финансов. Соблаговолите следовать за мной, я немедленно доложу о вас.

Пройдя через несколько анфилад коридоров и разнообразных небольших комнат, Кост отказался от попыток мысленно картографировать местность и начал довольствоваться тем, что просто следовал за провожатым. Вестибюль, будуар, маленькая гостиная, парадный зал — столько наименований ему никогда не приходилось записывать в протоколе по делам 93-го.

В своей одежде Де Риттер почувствовала себя неуютно — в первый раз ее просторная куртка из синего флиса показалась ей неудобной. Она скользнула вслед за Костом, питая жалкую надежду пройти незамеченной.

Когда Брис снова представил их, он уже стоял за креслом на колесах, на котором восседала пожилая дама. Полицейские услышали хорошо поставленный голос с неровной отрывистой интонацией, что с первых слов сделало ее обладательницу моложе лет на двадцать.

— Кост… Кост… Мне это ни о чем не говорит. Вы друг комиссара Делерье? Они с генеральным прокурором несколько дней назад пили чай здесь, в этой самой комнате.

Уверенная улыбка, которую в ответ адресовал ей полицейский, ясно показала, что первый выстрел оказался мимо цели.

— Нет, мадам, мы из уголовной полиции Сен-Сен-Дени.

— Тогда вы, конечно, не по адресу, — заключила она с сухим смешком.

— Действительно, у нас скорее всего не было бы случая побывать в этом районе, не возникни необходимость поговорить о вашей дочери Камилле.

— Моей дочери? Вы — обворожительный мужчина, капитан, но, думаю, в ваши почти сорок лет было бы несколько неожиданно иметь отношения с двадцатилетней.

43

Брис приготовил кофе и разложил несколько сухих пирожных на тарелке, где виднелась золоченая прописная буква «S». Де Риттер не знала, в английском или французском стиле разбит здешний сад; она даже не могла бы с уверенностью сказать, в патио она находится или на веранде. Йоханна опустила пирожное в обжигающе горячий кофе, выронила его, издав досадный всплеск, поставила все на столик и решила раз и навсегда сделаться как можно крохотнее и как можно молчаливее.

Она так и не поняла, каким образом Косту удалось задобрить эту пожилую представительницу высшей буржуазии. Возможно, своим спокойствием. И, безусловно, далеко не глупым видом. Капитан попросил рассказать о Камилле. С самого начала. Будучи не в состоянии все время отслеживать ход его мысли, Де Риттер решила довериться начальнику. Итак, Марго Сультье начала свою историю торжественным тоном, словно призывая собеседника не прерывать ее, пока не будет сказано последнее слово:

— Камилла вовсе не была желанным ребенком, а еще меньше — признанным своим отцом. Изабелла, моя младшая сестра, стала матерью-одиночкой. Пустота, оставленная мужчиной, в которого она была безумно влюблена, так никогда и не оказалась заполненной. Ее разум все больше помрачался по мере того, как она узнавала его взгляд в глазах Камиллы. Сестра умирала от горя, угасала, как огонек, но, к счастью, ее судьба оказалась в итоге не такой тягостной. Она покинула нас в результате глупого происшествия с машиной, если они вообще бывают другими. Правда, жандармы так и не поняли, почему на этой прямой сельской дороге не осталось тормозного следа. Дерево, затормозившее ее движение, было вырвано почти с корнем… Несколько месяцев спустя я стала опекуном Камиллы, которой еще не было и года. Судьба, а также мое состояние позволили мне дать ей хорошее воспитание. Двумя годами раньше я сама потеряла мужа, умершего от рака, а мой старший сын Гаэль только что уехал из дома, чтобы продолжить учебу. У меня оставался только младший, Люка. Я подумала, что затруднения, связанные с появлением Камиллы, могли бы отвлечь меня от моих горестей. Несомненно, вы сочтете меня бессердечной, но, кажется, некоторые семьи только так и пишут свою историю — чередой несчастий…

Марго Сультье взглядом поблагодарила Бриса, который поставил рядом с ее чашкой коробочку таблеток.

— Для Люка, которому только что исполнилось шестнадцать, появление Камиллы было как весна, наступившая в доме, давно не знавшем этого времени года. Люка впал в ужасный гнев, когда я имела дерзость употребить по отношению к Камилле слово «племянница», так как он с самых первых дней считал ее своей сестренкой. Я помню беседу в кабинете школьного психолога: Люка смотрел только в пол, неподвижно сидя на стуле. Психолог воспользовался образами запруженной реки и бремени любви, которую мальчик не мог направить ни на покойного отца, ни на отсутствующего брата, ни тем более на меня. Признаюсь, я не дружу с сильными эмоциями. Тем не менее я любила своих детей. По-своему. Разве так необходимо без конца целоваться, обниматься и разговаривать? Ведь любовь к сыну можно рассматривать как данность, разве нет?