Оливер Стормс – Искры надежды (страница 3)
– Привет, дорогая.
Бренда раскрыла руки, чтобы заключить Эмили в объятия.
Но время, когда племянница бежала к ней с радостным визгом, осталось в прошлом. Теперь между ними стояла целая жизнь – вернее, смерть. Болезнь и смерть дяди Эвана, папиного брата и мужа Бренды. Смерть Джастина. Несостоявшаяся свадьба Эмили. Апатия. Разбитые надежды на счастье, превратившие смешливую девчонку-подростка в бледную тень.
Эмили не двинулась с места.
Руки Бренды опустились, признавая поражение.
– Может, перекусим? – спросила тетя, пряча неловкость за кивком на заведение через дорогу. – Там сейчас новый владелец, но кофе у него отличный.
И действительно, знакомую с детства вывеску придорожного кафе сменила такая же, только с другим именем. Раньше дальнобойщики, проезжавшие мимо Гленвуда по автомагистрали, завтракали «У Пенни», а сейчас ее место занял некий Йохан. Через окно можно было увидеть все те же виниловые диваны, где они с девчонками когда-то сидели, потягивая молочные коктейли, на барной стойке угадывался горбатый силуэт старого радиоприемника. Даже широкая спина сидящего за крайним столиком мужчины казалась странно знакомой.
Неужели?..
Не желая погружаться в воспоминания, Эмили встряхнула головой.
Бренда вздохнула.
– Хорошо. Давай загрузим вещи и поедем. Ты, наверное, устала с дороги.
Они убрали чемодан в багажник и заняли места на передних сиденьях. Машина тронулась, пересекая шоссе и выруливая на Миннесота-авеню, одну из двух крупных улиц, растянувшихся в Гленвуде с востока на запад. Дорога была почти пуста, но тетя все равно ехала медленно, то ли давая племяннице время заново познакомиться с городом, то ли щадя чувства Эмили, до сих пор с трудом переносящей поездки на автомобиле.
Сквозь запотевшее стекло Эмили смотрела на Гленвуд и не могла понять, что же чувствует, вернувшись в места своего счастливого детства. С одной стороны, казалось, будто ничего здесь не изменилось. Те же улицы, те же невысокие домики, почтовые ящики у дороги, побеленные вывески немногочисленных магазинов и административных зданий. Мастерская Тома, закусочная Кейси, ремонтная бригада «Андерсен и сыновья», сантехнические услуги Стива. Даже жители, казалось, были те же – разве что постарели немного за восемь лет, что прошли с ее последнего визита к тете Бренде. Взять хотя бы старика, копавшегося под капотом пикапа. Эмили помнила его недовольное брюзжание и жалобы на «ржавое ведро, которое без хорошего пинка с места не сдвинешь». Похоже, он так и не сменил машину.
Однако теплая искорка, зародившаяся было в душе, быстро потухла. Она, Эмили, стала совсем другой. Широкие улицы, зеленые холмы и мелькавшее за сочной листвой озеро Минневаска больше не вызывали прежнего трепета. Не было волнения, предвкушения встречи с друзьями и нетерпеливого зуда в кончиках пальцев от желания поскорее достать из чемодана кисточки и мольберт. Лишь серость и пустота.
Участок в конце улицы был наполнен тишиной и благоуханием цветов, которые Бренда с любовью разводила в горшках на крыльце и заднем дворе. Почтовый ящик у подъездной дорожки был выкрашен в небесно-голубой цвет, по бокам раскинули крылья белые чайки. Эту картинку Эмили нарисовала, когда ей было десять, а на следующее лето расписала опору, превратив ее в маяк. Дядя обещал установить на вершине столба маленький светильник, сделав так, чтобы тот мигал в дождливые дни и когда приносили почту. Но так и не успел.
Годы оставили на ящике свой отпечаток. Птицы стали выглядеть кривовато. Синие мазки местами лежали густо, словно заплатки на куполе неба. Похоже, тетя периодически подновляла рисунок.
Такая забота по-настоящему тронула. Эмили почувствовала, что ее губы дрогнули в улыбке – наверное, впервые за последние полтора года.
– Я… – Остановив машину у ворот гаража, Бренда повернулась к племяннице. – Я приготовила твою комнату. Там все как раньше. Ну… почти.
– Спасибо.
Бренда на мгновение замерла. Но прежде чем Эмили успела недоумевающе нахмуриться, торопливо отвернулась и поспешила выйти из машины.
Это было первое, что племянница сказала с момента их встречи.
Крошечный шажок к выздоровлению.
– Что ж, – расслышала Эмили тихое бурчание тети себе под нос. – Уже неплохо. Неплохо для начала.
Бренда оказалась права. В Гленвуде Эмили действительно не было плохо. Родительский дом в Хаммонде, куда они переехали из Нортбрука после поступления дочери в колледж, так и не стал для нее по-настоящему родным. В Нью-Йорке и Чикаго все напоминало о Джастине. Зато здесь, в маленькой спальне на мансардном этаже, которую они с дядей Эваном сделали своими руками, время словно застыло.
Стены ее детской комнаты украшали картины – акварельные пейзажи, которые она написала в двенадцать лет, неумелые, но искренние. Одна изображала вид из окна: главную улицу Гленвуда с аптекой и почтой, верхушки деревьев, старую пристань и озеро Минневаска, теряющееся в закатной дымке.
За окном расстилался тот же пейзаж – словно ее детский рисунок ожил. Только краски из-за моросящего дождя были приглушенные, выцветшие.
Эмили провела пальцем по раме, смахивая пыль. Взгляд скользнул по косому потолку, цветочному принту на постельном белье, стоявшему в углу мольберту. Ничего не изменилось. Даже крохотный скол на оконном стекле был все там же. Как-то вечером – она уже не помнила, когда точно, – мальчишка из их компании запустил в него камушком, таким нехитрым способом приглашая Эмили на вечернюю прогулку.
Каждая мелочь хранила воспоминания. Веселые, яркие, еще не растерявшие отблесков счастья.
Мысль вызвала кривую усмешку. Эмили шагнула к мольберту, на котором тетушка по старой привычке закрепила чистый холст. Рядом стоял ящик со старыми красками.
Эмили качнула головой – и Бренда туда же.
Белое полотно тускло светилось в полумраке.
Она давно не брала в руки кисти – сначала из нежелания, потом из страха. Получалось не то и не так. Но, может, в Гленвуде все будет иначе?
Нет.
Первый же мазок отдавал фальшью. Эмили несколько раз коснулась кистью холста, пытаясь передать ощущение дождя на закате, но все казалось безжизненным, пустым. В душе тошнотворной волной поднялось отвращение – к себе, к рисованию, к утраченной искре. Провал был так очевиден, что она не выдержала. Щедро выдавила прямо на холст полтюбика черной газовой сажи и закрасила неумелые мазки так, что от них не осталось даже воспоминания.
Это повторялось раз за разом. За полтора года Эмили сложила целую стопку испорченных, зачерненных холстов на чердаке в родительском доме. Как бы ей ни хотелось вновь вернуться к свету, не выходило ничего, кроме этой рваной, болезненной черноты.
Безнадежно.
Просто безнадежно.
Она достала из сумки так и не распечатанное письмо из галереи «Грей Арт» с узнаваемым бело-синим логотипом. Первым порывом было порвать его или выбросить в мусорное ведро. Стоило уже признать, что рисовать она больше не сможет. Но что-то остановило ее руку. Эмили тоскливо посмотрела на свое имя, напечатанное в графе «Получатель». Вздохнула – и опустила конверт на тумбочку.
Дождь прекратился. В сад, кутаясь в цветастую шаль с бахромой, вышла Бренда. Присела на корточки перед альпийской горкой, разрыхляя землю. Ее движения были точны и бережны – Эмили помнила их такими с детства.
Она уже хотела отойти от окна, но неожиданно остановилась. Словно сигнал маяка, в сумерках вспыхнул крошечный огонек. Сначала один, потом другой, третий. Маленькие желтые искорки то появлялись, то исчезали в густой зелени.
Эмили присела на широкий подоконник, наблюдая за их медленным танцем, пока не задремала, прижавшись щекой к стеклу, убаюканная мерцанием огней.
В свою первую ночь в Гленвуде она спала почти без кошмаров.
Наутро Эмили разбудили оживленные голоса, раздававшиеся из гостиной. Один из них принадлежал тете Бренде. Второй показался смутно знакомым.
– Да, слышала, конечно, – донесся до нее обрывок фразы. – Это ужасно, пережить такое. Как представлю, аж в дрожь бросает…
Эмили поморщилась. Нетрудно было догадаться, что разговор шел о ней. Эти интонации за последние полтора года уже успели надоесть. Скорбный тон, показное сочувствие. Некоторые даже слезу умудрялись пустить – видимо, чтобы показать, что полностью разделяют бремя невыносимого горя.
«Бренда что, всем и каждому в Гленвуде собирается рассказывать? – мелькнула сердитая мысль. – Чтобы весь город шарахался от меня как от прокаженной, боясь даже слово сказать? Это они с мамой называют „развеяться“? Ловить на себе внимательные взгляды, выслушивать бесконечный поток соболезнований от людей, которые никогда даже не слышали про Джастина… Нет уж, спасибо».
– Наверное, лучше вообще ничего не говорить, – тихо вздохнул все тот же голос. И добавил. – Бедная Шкипер…
Эмили застыла.
Это обращение она не слышала уже очень-очень давно. Только один человек называл ее так.
Элизабет Уэйд. Лиз.
Ну конечно. Кто же еще.
В детстве Лиз была похожа на маленький ураган – налетит, закружит, потащит в очередное приключение, а потом так же быстро упорхнет домой, оставив после себя ворох бумажных обрезков, почти собранный походный рюкзак, банку светлячков и страничку из модного журнала, расцелованную маминой помадой. А наутро, едва Эмили успевала разлепить глаза, Лиз появлялась снова с очередной умопомрачительной идеей.