Оливер Милман – Закат и падение крошечных империй. Почему гибель насекомых угрожает существованию жизни на планете (страница 46)
Закончив двухчасовой обход, мы возвращались к машине через заросли ежевики, когда Шапиро вдруг вскрикнул. Случайный прохожий испуганно обернулся и увидел мужчину с несколько экстравагантной обильной растительностью на лице, указывающего на пролетающего мимо мотылька-высоколетника. Я ничего не заметил. По крайней мере, этот день не будет отмечен как «день без насекомых». Бабочек мы так и не увидели. Единственный экземпляр, замеченный неподалеку от площадки исследования, это одинокий монарх, который по необъяснимой причине порхал над нами, пока мы возвращались в Ранчо Кордова по пятидесятому шоссе.
«Я разочарован тем, что не увидел того, что хотел, но в этом заключается разница между наукой и искусством, – говорит Шапиро. – Искусство превосходит реальность, а наука отображает ее».
Однако в центральной Мексике бабочки – это больше, чем просто украшение жизни. Они – движущая сила экономики региона, страдающего от бедности и периодических вспышек насилия. Однако их красоту здесь давно оценили по достоинству: найденные керамические изделия доиспанских времен украшены изображениями бабочек. Данаиды монархи красуются на номерных знаках; в честь этих бабочек называют школы, футбольные команды и предприятия. По словам Саенса-Ромеро, его план по перемещению леса выше по склону заинтересовал нескольких чиновников, но процесс продвигается очень медленно.
Как гласит популярная китайская пословица, лучшее время, чтобы посадить дерево, минуло 20 лет назад, а следующий подходящий момент – прямо сейчас. В случае с мигрирующими бабочками-монархами это «сейчас» продлится совсем недолго. Если мы хотим, чтобы к сроку, заданному глобальным потеплением, у нас были взрослые восьмидесятилетние священные пихты, в идеале следует высаживать их на больших высотах прямо сейчас, причем десятками тысяч. Пока нет никаких намеков на то, что это произойдет. Скорее всего, бабочки исчезнут отсюда, как и из других мест. «Эти деревья нужно высаживать немедленно, к тому же в массовых количествах, – говорит Саенс-Ромеро. – Однако этого не происходит. Может, спасение бабочек – это пустые мечты. Но мы должны попытаться».
До заповедника Сьерра-Чинкуа, расположившегося в самом сердце национального парка бабочек, можно добраться пешком или на лошадях по извилистой, изрытой колеями тропе. Мы с Саенс-Ромеро решили прокатиться верхом и, оставив эхидо позади, медленно поехали по величественному царству пихт, которое больше напоминает высокогорье Швейцарии, а не Мексики.
Последнюю часть пути было решено пройти пешком. Над нашей головой пролетело несколько бабочек-монархов, когда мы приблизились к центральной зоне ареала произрастания священных пихт – скалистому утесу, расположенному на высоте 3150 метров. На каменистой вершине, над уходящим вниз склоном, полукругом выстроились оккупированные монархами деревья.
Миллионы монархов облепили пихты; оранжевые облака бабочек заслоняют зелень хвои. Одни стайки расселись на ветвях, а другие нежатся в лучах солнца на каменистой земле. Некоторые пьют нектар окрестных цветов. Затем, словно в каком-то фантастическом сне, дуновение ветерка поднимает в воздух волну бабочек. Они взмывают вверх под острыми углами и порхают вокруг деревьев. Шепот благоговения проносится среди десятка зрителей, прерываемый только возгласами женщины, которой показалось, что у нее в волосах запуталась оса. Помимо этого, единственный звук – это шелест крыльев монархов, напоминающий шум дождя, моросящего по брезентовой палатке. Это момент откровения.
Вдоль дороги к выходу из заповедника местные торговцы продают разные товары: ручки, шляпы, корзины – все, на что можно нанести изображение бабочки-монарха. На выходе нас провожает пара каменных бабочек – памятник Линкольну Брауэру, самому известному в мире специалисту по монархам. Он регулярно приезжал сюда полюбоваться мигрирующими бабочками вплоть до своей смерти в 2018 году в возрасте 86 лет. В 2013 году Брауэр привез в заповедник бабочек Джимми Картера, и бывший президент США засыпал его вопросами. На выходе, глядя на десятки автобусов, припаркованных у туристического центра, мужчины заметили, что большая часть растительности вытоптана туристами. Два года спустя Брауэр подписал петицию, призывающую правительство США внести монархов в список охраняемых видов. Он умер, так и не узнав, получат ли защиту создания, которым он посвятил 40 лет своей жизни.
«Нам необходимо развить культурное восприятие красоты диких животных, равное нашему восприятию искусства и музыки, – сказал Брауэр в одном из своих последних интервью. – Мы должны оберегать монархов так же, как оберегаем "Мону Лизу" и музыку Моцарта».
План бездействия
В конце холодной зимы 2019 года на юге Германии можно было встретить множество хмурых демонстрантов с раскрашенными черно-желтыми лицами и выпуклыми «пчелиными» животами.
Были и другие подобные протесты с тех пор, как медоносная пчела была ошибочно возведена в статус символа окружающей среды, так что жителей Баварии можно простить за то, что они отмахнулись от толпы, размахивающей плакатами на английском и немецком: «Пчела – наш герой!» и
Однако на этот раз назревало небольшое политическое возмущение. Коалиция природоохранных и политических групп, призывающих изменить уклад в сельскохозяйственном сердце Европы ради спасения насекомых, организовала референдум по биоразнообразию. Авторы петиции призывали сделать 30 % сельскохозяйственных угодий органическими и безопасными для насекомых, восстановить водно-болотные экосистемы и зеленые насаждения, сократить использование пестицидов и ограничить световое загрязнение. Кампания «Спасем пчел», своего рода хартия в защиту насекомых, казалась смелой, революционной, но, самое главное, совершенно безнадежной.
Бавария не просто самая консервативная земля в Германии, это край фермеров. Здесь представлена вся мощь современного сельского хозяйства: обширные поля монокультурных посевов активно обрабатываются пестицидами. Предыдущие попытки ввести экологические ограничения или хотя бы установить ветряные турбины зашли в тупик. Неудивительно, что консервативно настроенное местное правительство просто посмеялось над новой странной инициативой толпы, которая хотела помочь каким-то тварям за счет фермеров.
Но это было только начало. Авторы петиции получили поддержку 1,75 миллиона баварцев – одной пятой электората, что значительно превышало порог в 10 %, необходимый для того, чтобы узаконить предложения. Это был ошеломительный пример прямой демократии в действии. Через два года после публикации зловещего крефельдского исследования избиратели оглядели опустевшие окрестности, лишенные сверчков, бабочек, шмелей и жаворонков, и решили, что с них хватит. «Честно говоря, сначала мы не особенно верили в успех», – рассказывает Маркус Эрлвейн, который стал главным лицом кампании «Спаси пчел». А потом, несмотря на стоявшие холода, к ратуше потянулась длинная вереница баварцев, которые шли подписывать петицию, а средства массовой информации тем временем вовсю трубили о гибели насекомых. «Мы подготовили благодатную почву. Время пришло, и общественность взорвалась, – говорит Эрлвейн. – Когда подсчитали голоса, я расплакался».
Конечно, чуда не произошло. Силы аграрных корпораций сплотились против перемен, и попытка Баварии перейти к более естественным методам земледелия без применения пестицидов столкнулась с политикой Европейского союза – накачивать фермеров деньгами ради сохранения статус-кво. Но континент, который изобрел и распространил по всему миру методы уничтожения насекомых и, таким образом, всего здания жизни, начал понимать, что современные инструменты, как выразился натуралист Альдо Леопольд, «позволяют нам расщепить атом и управлять приливами, но не способны справиться с древнейшей проблемой человечества – жить на участке суши и не испортить его».
Медленно, с опозданием, но клубок безрассудного прогресса сматывают назад: Франция запретила все неоникотиноиды, Германия старается ввести запрет на источники яркого света после наступления сумерек, Норвегия создала безопасное пристанище для пчел в самом сердце Осло. Реакция на кризис насекомых была фрагментарной, недостаточно финансируемой, а иногда и сумбурной, но первые признаки улучшения ситуации уже есть. По крайней мере, насекомых теперь тоже упоминают во время мрачных бесед об исчезающих видах флоры и фауны нашей планеты. «Пару лет назад любое насекомое, если это не пчела и не бабочка, считалось вредителем, – говорит Джозеф Райхольф, немецкий биолог. – Теперь все изменилось. Мы стали лучше к ним относиться.
Чтобы обратить вспять процесс уничтожения насекомых, придется приложить много усилий: перестроить гигантскую махину сельского хозяйства, изменить культурные нормы и разорвать связь между повышением качества жизни и уничтожением окружающей среды. «Угрозы не просто добавляются, они множатся, – говорит Педро Кардосо, биолог из Финского музея естественной истории. – Если бы виды столкнулись только с одной угрозой, они бы справились. Но когда их две и более, шансы на успех падают». Так как наша благосклонность к насекомым весьма хрупка, эти реформы в первую очередь должны быть продиктованы другими мотивами (например, нашим собственным здоровьем или мерами, направленными против изменения климата), которые, будем надеяться, помогут сохранению насекомых.