Оливер Ло – Системный Друид. Том 2 (страница 16)

Я подошёл к ближайшей полке, разглядывая этикетки.

«Дубовая эссенция, концентрат». «Сосновый экстракт, для корневой обработки». «Антигрибковый состав, серия третья».

Десятки наименований, большинство незнакомых, но логика расположения была понятной: слева лечебные, справа подкормки, внизу яды и репелленты для защиты от паразитов.

Каменные бархатные мхи в глиняных горшках. Связки сушёных корней, обмотанных промасленной тканью. Пузырьки с маслами, на которых потемнели от времени пробки. Всё было организовано с тем педантизмом, который можно видеть у старых мастеров, привыкших к порядку как к основе ремесла.

Но часть полок пустовала. Я заметил это сразу, профессиональным взглядом, которому не нужны подсказки. Правый нижний ряд стоял почти голым, из двенадцати ячеек заняты были четыре. Средняя полка лечебных составов зияла брешами, горшки сдвинуты к краю, заполняя пространство, которое раньше занимали их соседи. На верхней полке, где стояли самые редкие ингредиенты, пылились шесть пустых берестяных коробов.

— Противоядие для себя я варил здесь, — сказал Торн, перехватив мой взгляд. — Из того яда, что ты добыл. Три дня работы, почти без сна. Потратил половину запасов на стабилизацию формулы, потому что «Чёрная Колыбель» разъедала каждый состав, который я пробовал, пока не нашёл правильную устойчивую последовательность.

Он кивнул на пустые участки полок.

— Сюда я приходил последние недели. Восстанавливал силы у источника маны, который питает грот через корни. Здесь концентрация выше, чем где-либо в Пределе, кроме самого Сердца, да еще пары особых мест. Отравление отступало быстрее, когда я проводил здесь по нескольку часов.

Я обошёл мастерскую по кругу. Руки сами потянулись к перегонным колбам, к тиглям с матовыми стенками, к подставке для реторт с регулируемым наклоном. Каждый инструмент был знакомым по назначению, но превосходил всё, с чем я работал у Сорта или в хижине, по точности, по качеству, по продуманности конструкции. Перегонная система могла разделять смесь на пять фракций одновременно. Стеклянные трубки были откалиброваны по диаметру, обеспечивая равномерный поток жидкости.

— Это… — я подбирал слова, но те казались мелкими, недостаточными для того, что я чувствовал. — Это меняет всё.

Торн посмотрел на меня, и на его лице, обычно закрытом, как книга, промелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Я вижу, как ты растёшь, — сказал он просто, без украшений. Старик признавал мои действия, ведь все это время я ему демонстрировал другого Вика. — Травы, составы, повадки зверей, всё схватываешь быстрее, чем я ожидал. Пора тебе работать с настоящим оборудованием, а не с тем хламом, который Сорт продаёт своим ученикам. Но учти, продавать не стоит, все, что я делаю тут — на пользу леса и для личного пользования.

Он обвёл рукой мастерскую.

— Считай это наследством. Рано или поздно всё это станет твоим. Лучше, если ты будешь знать, где что лежит и как работает.

Слово «наследство» упало в тишину грота, тяжёлое, как булыжник в тихий пруд. Я посмотрел на деда, на его прямую спину и жёсткие, как всегда, глаза, и проглотил вопрос, который не следовало задавать. Да и не готов я был еще к такому вот решению.

Вместо этого я подошёл к ближайшей полке и начал изучать содержимое горшков, аккуратно снимая крышки и принюхиваясь к содержимому. Каждый запах рассказывал свою историю: горькая полынь, сладковатая смола, терпкий корень, едкий минерал.

Руки двигались привычно, уверенно, как дома.

Торн наблюдал за мной. В его взгляде была не гордость — что-то более скупое и одновременно более ценное. Молчаливое и окончательное признание того факта, что человек перед ним достоин доверия. Возможно, он в данный момент даже испытывал в какой-то мере облегчение от этого, но все же скрывал свои эмоции за суровой маской, как и всегда.

Мы провели в мастерской несколько часов до полудня.

Торн показывал расположение запасов, объяснял назначение каждого инструмента, делился тонкостями работы с перегонной системой, которые не были записаны ни в одной книге. Я запоминал, задавал вопросы, на которые старик отвечал коротко и точно.

Когда мы наконец выбрались наружу, полуденное солнце пробивалось сквозь кроны яркими столбами света, и лес вокруг выглядел совсем иначе, чем в утренних сумерках. Иней растаял, мох вернул себе изумрудную яркость, а воздух потеплел, наполнившись запахом хвои и влажной земли.

Сумеречный Волк всё ещё лежал у входа. Он поднял голову, когда мы вышли, лениво моргнул янтарными глазами и снова опустил морду на лапы.

Торн повернул на восток.

— Идём. Есть ещё кое-что.

Я шёл за ним молча, перестраиваясь с радости от увиденной мастерской, на настороженность, которую вызывал тон деда. Торн вёл меня куда-то ещё, и по тому, как напрягались его плечи при каждом шаге, я понимал: следующая остановка будет куда менее приятной. Она была основной, ту, что он запланировал с самого утра.

Идти пришлось недолго, может, полчаса. Лес менялся постепенно: деревья редели, подлесок расступался, открывая пологий склон, усыпанный серым щебнем. Запах пришёл первым, прежде чем глаза увидели то, что его порождало. Тяжёлый, приторный, с металлической кисловатой нотой, которая цеплялась за нёбо и забивалась в горло.

Запах разложения. И ещё чего-то, чему я пока не знал названия.

Торн остановился на краю распадка, там, где ельник обрывался у подножия невысокого гребня. Я встал рядом и посмотрел вниз.

Распадок был развороченным. Буквально перепаханным, словно по нему прошёл бульдозер, обезумевший от ярости. Деревья лежали, вывернутые с корнями, стволы переломлены, как спички, корневые комья торчали из земли чёрными щупальцами. Борозды в почве уходили вглубь на полметра, каждая шириной с тачку, оставленная чем-то тяжёлым, что волочилось или рыло землю с остервенением, которому плевать на камни и корни. Кустарник по краям распадка был срезан, будто бритвой, ветки торчали свежими белыми щепками, ещё не успевшими потемнеть.

Трупы я увидел позже.

Три тела. Два рогатых зайца, вернее то, что от них осталось: раздавленные тушки, вбитые в землю с такой силой, что мех и мясо смешались с глиной. Третий был покрупнее — серебристая лиса с хвостом-пером, из тех, что я видел в глубине Предела. Её тело лежало у поваленной сосны, переломленное пополам, шерсть потемнела от крови, мёртвые глаза стеклянно уставились в серое небо.

Трава вокруг трупов почернела, словно обугленная, хотя следов огня видно не было. Она просто умерла, побурела и скрутилась, будто её обдали кипятком.

Торн стоял на краю борозды, которую некто пропахал через ельник. Старик смотрел на вывороченные корни, на тела мелких зверей, на почерневшую траву. Его лицо стало таким, каким я его ещё видел, старым, усталым и печальным. Морщины залегли глубже, плечи чуть опустились, и посох в его руке не помогал расправить их.

— Ядро треснуло, — сказал Торн, присев и коснувшись земли ладонью. Пальцы его вдавились во влажную почву, и он застыл на несколько секунд, будто прислушиваясь к чему-то, что доносилось из самой глубины. — Чувствуешь? Мана идёт рваными волнами, как кровь из порванной артерии. Он не контролирует выбросы. Он уже не понимает, где находится. Не различает врага и дерево, зверя и камень.

Я присел рядом, положив ладонь на землю в паре шагов от Торна. Ощущение было отвратительным. Мана здесь двигалась судорожно, толчками, каждый из которых обжигал каналы восприятия тупой горячей болью. Волны шли ритмично, с интервалом в несколько секунд, как пульс, который пытается выровняться и каждый раз срывается.

— Скальный Кабан? — понял я, о чем речь. — Тот, о котором говорил Борг.

Торн медленно кивнул.

— Он самый. Я надеялся, что тварь уйдёт обратно. Было слишком много других дел, слишком мало времени, — старик поднялся, отряхивая ладонь о штанину. — Ошибся. Кабан не мигрирует, его кто-то выгнал с привычного места обитания. И он обезумел, возможно, получив серьезное ранение.

Слова повисли в воздухе, будто были каким-то приговором.

— Можно стабилизировать ядро? — я повернулся к деду. — Как я стабилизировал яд у тебя?

Торн медленно покачал головой.

— Яд — это чужеродное вещество, его можно нейтрализовать. А это… — он провёл рукой вдоль борозды, указывая вглубь леса. — Это как пытаться склеить разбитый горшок, пока в нём кипит вода. Ядро разрушается изнутри, каждый выброс ломает его дальше. Даже если бы у нас был лучший целитель королевства, лучший артефактор и месяц времени… Мана-зверь не даст к себе приблизиться. Он сейчас атакует всё, что движется. Он боится всего, потому что всё причиняет ему боль.

Я стоял, глядя на борозду, уходящую в чащу. Развороченная земля, мёртвая трава, трупы зверей, которым просто не повезло оказаться рядом.

Память вернула меня в прошлое. Амурская тигрица. Приморье, семнадцать лет назад. Поезд отсёк ей задние лапы на переезде, позвоночник сломан в двух местах, но сердце ещё билось. Глаза смотрели на меня, полные боли и непонимания. Когда тело перестаёт слушаться, а мозг отказывается принять, что мир вдруг стал враждебным. Она была жива, и это было хуже, чем если бы она была мертва, потому что живое существо не должно так страдать.

Я сделал то, что должен был сделать. Потом сидел на насыпи полчаса, глядя на рельсы, и курил сигарету за сигаретой, хотя на тот момент бросил пять лет назад.