Оливер Ло – Системный Друид. Том 2 (страница 15)
Связь стала плотнее. Я ощущал её физически, как натянутую между нами нить, тонкую и прочную, вибрирующую от каждого прикосновения. Мана, полученная, по сути, от вяза, текла в мои каналы чуть свободнее, чем раньше, а моё присутствие, судя по теплоте коры под ладонью, принималось деревом с готовностью, которой прежде не было.
Я убрал ладонь, подобрал котомку и закинул её на плечо. Тело слушалось неохотно, каждое движение давалось через лёгкое сопротивление мышц, но ноги держали, и голова была ясной.
На обратном пути к хижине я думал о девушке в чёрном. Образ стоял перед глазами, отчётливый и живой, вопреки всей логике, которая настаивала на галлюцинации. Тонкая фигура, тёмные волосы, плавное движение, лишённое суеты. Она растворилась в стволе вяза так естественно, будто дерево было дверью, а за ней лежала комната, в которую мне пока заглядывать не полагалось.
Может быть, у деревьев и, правда, может сформироваться разум? Даже если так, но воплощение в виде человека… Хотя чего только нет в этом новом для меня мире. Все возможно.
Глава 6
Обезумевший зверь
Утром было по-настоящему зябко. Холод пришёл с севера за ночь и застеклил лужицы у крыльца тонкой коркой льда. Дыхание клубилось паром, мох вокруг хижины побелел от инея, а воздух был таким чистым и колючим, что обжигал горло изнутри.
Я потянулся на лежанке, чувствуя, как мышцы отзываются привычной утренней скованностью. Очаг прогорел за ночь, и хижина выстыла, пальцы ног мёрзли даже через шерстяные обмотки.
За перегородкой шевельнулся Торн. Скрипнул лежак, послышались шаги, без той шаркающей тяжести, что преследовала старика ещё месяц назад. Яд «Чёрной Колыбели» отступил окончательно, и Хранитель вернулся к прежней форме с упорством, которому можно было только позавидовать.
Торн появился из-за перегородки, уже одетый в свою шкуру с серебристым отливом, с посохом в руке. Его лицо было сосредоточенным, губы сжаты, седые брови нахмурены. Он посмотрел на меня.
— Собирайся. Сегодня пойдешь со мной.
Ни объяснений, ни привычного ворчания. Слова, произнесённые тоном, который я слышал у Торна всего пару раз — в моменты, когда дело касалось чего-то по-настоящему серьёзного. Так он говорил, когда разнимал Старейшину и Буревестницу на той памятной грозовой поляне.
Я кивнул, сбросил с себя шкуру-одеяло и начал одеваться. Кожаная куртка — подарок деда — штаны, сапоги. Нож на пояс, лук за спину, колчан. Котомку набил по привычке: мазь, верёвка, огниво, фляга, горсть вяленого мяса и сухарей. Торн ждал у двери, молча, без нетерпения, просто стоял и смотрел, как я собираюсь.
Мы вышли.
Лес принял нас утренним полумраком, холодным и тихим. Торн шёл впереди, его посох касался земли мягко, почти беззвучно, оставляя в инее аккуратные круглые отпечатки. Я двигался следом, подстраиваясь под его размеренный шаг, и сразу понял: мы уходим в ту сторону, куда дед ходил один. В ту часть леса, откуда он возвращался крепче, бодрее, с блеском в глазах, который я давно перестал списывать на простое упрямство старого организма. По сути, эту часть леса я еще не успел изучить, поэтому мне было любопытно, куда именно дед меня ведет.
Привычные ориентиры кончились через час. Каменистый брод через ручей, потом поваленная берёза с расплющенной верхушкой. За ними начинался лес, в котором я ни разу не бывал.
Деревья здесь стояли плотнее, их стволы были толще, кроны сплетались непроницаемым пологом, через который свет едва просачивался рассеянным, серым полумраком. Подлесок сгущался, лианы и низкорослый кустарник переплетались в спутанные заграждения, сквозь которые приходилось продираться. Тропа, если она вообще когда-то здесь была, давно исчезла под слоем мха и прошлогодней листвы.
Торн шёл так, словно знал каждый корень наизусть. Его ноги находили твёрдую почву там, где я видел только мшистую топь, а посох отводил ветки точными экономными движениями, расчищая путь ровно настолько, чтобы протиснулся один человек.
Воздух менялся по мере продвижения. Становился прохладнее, плотнее.
Мана сгущалась, и я ощущал её всей кожей: покалывание на предплечьях, лёгкое давление в висках, мурашки, бегущие по загривку. Это были места, пропитанные силой до самых камней, лес, в котором мана текла через почву и корни так же плотно, как вода по руслу.
Через два часа Торн замедлился. Поднял руку, давая сигнал остановки, хотя я и так замер, потому что увидел.
Впереди, между двумя исполинскими елями, земля вздымалась пологим холмом, из которого выступали корни. Толстые, узловатые, переплетённые в такой плотный клубок, что казались продолжением самого холма. Они принадлежали нескольким деревьям одновременно, сросшись в единое целое, образуя стену живой древесины, поросшую мхом и лишайником.
Ничего особенного, если смотреть бегло. Просто нагромождение корней у подножия холма, каких в глубинах Предела хватало. Но присмотревшись, я увидел линию. Горизонтальную, ровную, проходившую между двумя массивными корнями на высоте пояса. Тень под ней была глубже, чем полагалось.
Скрытый проход, замаскированный самим лесом, вросший в холм так органично, что даже с десяти шагов его можно было принять за обычное углубление между корнями.
Серый силуэт возле входа шевельнулся.
Сумеречный Волк лежал на плоском камне, устланном мхом, прямо у щели между корнями. Его тело было вытянуто вдоль прохода, массивные лапы скрещены, голова покоилась на передних конечностях. Серебристая шерсть матово поблёскивала в рассеянном свете.
Янтарные глаза открылись, когда мы подошли ближе. Зверь поднял голову, его взгляд скользнул по Торну и остановился на мне. Ни агрессии, ни настороженности. Спокойное признание, словно страж у ворот, пропускающий того, кого ждали.
Я кивнул ему. Волк медленно, лениво моргнул и опустил голову обратно на лапы.
Торн нагнулся и шагнул в проход. Я последовал за ним, пригибаясь под низким сводом корней, которые скребли по спине и макушке, цепляясь за лямки котомки.
Темнота обступила на три шага, потом впереди забрезжил свет, мягкий, зеленоватый, непохожий ни на дневной, ни на огонь лампы. Ещё несколько шагов по наклонному ходу, стены которого были укреплены камнем, плотно подогнанным к корневым переплетениям, и пространство раскрылось.
Подземное помещение размером с две хижины Торна, сухое и тёплое, с потолком, подпёртым четырьмя каменными колоннами, каждая обвитая живыми корнями, которые уходили в свод и терялись в каменной толще холма. Между корнями тлели крупные грибы-светляки, десятками рассаженные по трещинам и выступам, излучавшие тот самый мягкий зеленоватый свет, который превращал грот в подводную пещеру, залитую спокойным изумрудным сиянием.
Пол был каменным, гладким, с проложенными в нём неглубокими желобками, по которым стекала конденсировавшаяся со стен влага, собиралась в маленький бассейн у дальней стены и уходила через отверстие в полу куда-то в глубину.
Вдоль левой стены тянулись каменные столы. Три штуки, массивные, с выдолбленными в поверхности углублениями для ступок и подставками для реторт.
На ближайшем стояли медные тигли, потемневшие от многолетнего использования, рядом ряд перегонных колб из толстого стекла, соединённых стеклянными трубками в причудливую конструкцию, похожую на внутренности гигантского часового механизма. Колбы были чистыми, без налёта или осадка, но крепления истёрлись от постоянного использования.
У правой стены полки. Деревянные, уходящие от пола до потолка, забитые рядами глиняных горшков, склянок из тёмного стекла, берестяных коробов и холщовых мешочков, перевязанных бечёвкой. На каждой ёмкости надпись, выведенная мелким угловатым почерком, который я знал.
В дальнем углу притулилась печь. Низкая, выложенная из обожжённого кирпича, с дверцей из кованого железа и системой заслонок, позволявших регулировать подачу воздуха с точностью, невозможной для обычного очага. Рядом с печью лежала стопка угля, аккуратно сложенная пирамидой.
Я стоял у входа и молча осматривал пространство, позволяя деталям укладываться в общую картину. Сорт со своим оборудованием и убогой задней комнатой казался ремесленником-самоучкой по сравнению с тем, что я видел здесь. Настоящая лаборатория, выстроенная и оснащённая руками мастера, который точно знал, что ему нужно и как этого добиться.
— Добро пожаловать в мою мастерскую, — Торн стоял у центрального стола, опершись на него ладонью. Голос его звучал ровно, без торжественности, но с какой-то особой весомостью, которая приходит, когда человек делится чем-то сокровенным. — Тридцать лет я улучшал это место. Камень таскал из каменоломни в двух днях пути. Стекло заказывал у мастеров, через посредников, чтобы никто не знал, куда оно едет. Мне ни к чему было привлекать внимание.
Он провёл ладонью по гладкой столешнице, стирая невидимую пыль.
— Здесь я создаю составы для растений и зверей Предела. Мази для деревьев, поражённых паразитами. Подкормки. Целебные отвары для мана-зверей, которых нельзя подпустить к обычному лекарю, потому что они убьют его раньше, чем он успеет понять, что лечит, — Торн хмыкнул, и в этом коротком звуке мелькнула тень застарелой усталости. — Баланс леса держится на таких вещах, внук. На мелочах, которых никто не видит, о которых никто не спрашивает.