Олисава Тугова – Когда поёт Лис (страница 7)
И месяц провоцирует нас на обман,
И испарение земли бьёт, как дурман,
И каждый пень нам, как капкан,
И хлещет кровь из наших ран,
И не пройти нам этот путь в такой туман!
Всё пошло на сдвиг, наша жизнь, как миг,
Коротка, как юбка у путан,
Нам всё ни по чём, через левое плечо
Плюнем и пойдём через туман.
Под конец она не выдержала:
– Слова никуда не годятся. Несите мне их сейчас сюда, будем исправлять.
Лёнька положил гитару, вытащил из-за ремня отксерокопированный листок с текстом и спрыгнул со сцены в зал. Антоха и Рома стали подтягиваться тоже, чуя недоброе.
Завуч водила карандашом по строчкам, зачёркивала и подписывала сверху своё.
– «Но на шею бросили аркан». Какой ещё аркан, Лёня?
– Не могу знать. Вероятно, речь идёт об оковах западного гнилого капитализма и рыночной экономики…
– Не морочь мне голову. Никаких арканов. Напишем: «Нёс нас по реке катамаран». И в рифму, и по-речному. Так, дальше. «И мёртвый месяц…» – всем известно, что месяц светлый, ещё Пушкин об этом писал. Что ж, этот ваш друг – умнее Александра Сергеевича, что ли?
– Какой друг?
– Да Юра этот, который вам текст написал. Что там ещё. Совсем мрак. Припев перепишем. Будет так:
И звёзды светят нам на грудь – святая суть,
И воздух свеж, пора нам в путь,
Нельзя свернуть, пора шагнуть,
Пора идти нам в этот путь в такой туман!
– Вот. Вполне позитивная песенка на речную тему получается.
Лёнька кивал с серьезной миной. Пацаны пытались задавить отчаянный хохот, рвавшийся наружу. Завуч продолжала редактирование:
– Про Бога – это хорошо, в жюри обязательно будет кто-то из епархии. Молодцы. Но вот дождь… Пусть он не «добьёт», а бодрит.
И месяц приглашает нас побыть вдвоём,
Про испарение земли с тобой поём,
И каждый пень нам, как солдат,
Он защитит всех, будто брат.
Давай пройдём с тобою путь в такой туман!
– Но это уже какая-то любовная лирика получается, – возразил Рома.
– Ты что, Соколов, любовная лирика дальше, а это чувство братской поддержки, – Лис незаметно пихнул друга ногой, типа, не вмешивайся.
Завуч одарила его благосклонной улыбкой. Но потом прочитала про путан.
– Это ещё что такое?
– Возможно, имелись в виду сторонники президента, – Лёнька, не моргая, смотрел ей в глаза, его взор искрился патриотизмом и был чист, как утренняя роса.
– Не думаю, – отрезала завуч. – Будете петь так:
Всё пошло вперед, наша жизнь как мёд,
Западный не соблазнит обман.
Нам всё нипочём, через левое плечо
Глянем, и пойдём через туман.
– И вполне патриотично. Передайте своему Юре, что уж слишком депрессивные у него стихи.
Антоха, а за ним и Рома подскочили и выбежали из зала, не в силах больше сдерживать дикий смех.
Лёнька кивал с серьезной вежливостью японского дипломата.
– Спасибо огромное, что бы мы без вас делали…
На концерте в общественно-культурном центре зал был набит битком. Депутат, священник и председатель департамента культуры уже произнесли свои речи и теперь скучали в жюри, рассматривая незадачливых конкурсантов, певших им знакомые приевшиеся песни.
Когда на сцену вышло трио курсантов-речников, зал зааплодировал. Народ всегда симпатизировал юношам в тельняшках. Аплодисменты не прекращались – многие узнали мелодию – зал оживился и радостно загудел, готовясь подпевать.
Мальчишки озадаченно переглянулись. Лёнька тряхнул головой, сделал жест рукой, будто бросил шапку об пол. И запел оригинальный текст. Ребята поддержали. В проходах уже кто-то пытался танцевать. Зал выл.
Когда ребята уходили со сцены, овации гремели. Но на фоне кислых физиономий членов жюри всё в конце концов превратилось в жидкие хлопки и затихло. Руководство речного училища сидело окрашенное в цвета итальянского флага: бледно-зелёные полуобморочные или пурпурно-предынфарктные.
Группа Лёньки Лиса сбежала огородами, не дожидаясь окончания концерта и разбора полетов. Главный приз, как всегда, достался образцово-показательному хору.
– Чего нам теперь в речнухе будет… – Рома старался отвернуться от ветра, бившего в подворотню, не мог прикурить – дрожали руки.
– Лис, нафига ты стал оригинал петь? Ходить нам теперь на толкачах и не видать круизных лайнеров с чаевыми…
Лёнька стоял без шапки, засунув кулаки в карманы, и смотрел в небо. Не отвечал.
Собачья вахта
Лёнька любил стоять собачью вахту на верхней палубе. С полуночи до четырёх утра. Светлое бесконечное пространство северных ночей длилось, жило, обнимало. Солнце по-дружески целовало макушку земли и поднималось скорее, чтобы согреть остывающее без него небо. Теплоход вспарывал волны носом, расталкивал водную гладь и оставлял за кормой бурлящие усы. Ветер суровый, студёный бил всё, что попадалось на его пути, далеко сносил дым из трубы, вцеплялся в волосы сотней пальцев, трепал и тянул с собой. Лёньке нравилась свобода на этом маленьком старом теплоходе. Свобода от самого себя. Он ловил кайф, что не надо ничего решать – просто подчиняйся приказам и делай, что говорят, нет ни ответственности, ни мучительных мыслей о будущем. Прежний Лёнька исчез на границе воды и воздуха, растворился в холодном небе, полном ветра и криков чаек. Потерялся и стал далёким-далёким вместе со своими проблемами, мечтами, чувствами и долгом. Остался лишь мальчишка-матрос с мозолями на уставших руках и обветренным загорелым лицом, у которого из желаний – поспать подольше, поесть побольше. Да ни о чем не думать, засмотревшись на дремлющее тело реки.
Сами собой бегут без остановки картинки прошедшего дня, который один в один, как и все остальные – отдавать и выбирать по команде якорь, швартоваться, бросать лохматый и негнущийся конец, устанавливать скрипучий трап, подавать руку шагающим пассажирам, таскать в каюту их рюкзаки и чемоданы, драить палубу, зевать в рубке… Вдруг что-то ершистое выбивается из потока мыслей, крутится на месте – а, точно, Малой. Так называли Ванечку – пятилетнего сына капитана. Капитан был вдов и с началом навигации частенько брал сына с собой в плаванье – не желая или не имея возможности оставлять его у родственников. Малой чувствовал себя на теплоходе, как дома. Его стриженая круглая головёнка с торчащими ушами могла обнаружиться в самых непредсказуемых местах, поэтому за ним всегда следовал гувернёр из матросов, назначенный в этот неуставной наряд. В такой должности всё чаще стали замечать Лёньку. Мальчик каким-то чутьем выделил Лиса из остальных и привязался к нему.
Солнце нагрело шлюпочную палубу так, что кажется, будто расплавятся и прилипнут подошвы ботинок. А брезент на зачехлённой шлюпке – как горячая сковородка. Малой касается пальчиком, отдёргивает руку и морщится:
– Адово пекло!
– Это ты откуда таких слов набрался? – Лёнька делает вид, что удивляется.
Малой изображает смущение. И говорит, как по сценарию, пожимая плечами:
– А чего такого-то…
Оба отыгрывают свои роли и вполне довольны друг другом.
– Надень кепку, голову напечёт, – Лис нахлобучивает Ванечке какой-то разноцветный картуз.
Ванечка тут же стягивает его и щетинится:
– Ну и пусть напечёт, чего такого-то?
– Голова заболит, и блевать будешь. Заставят весь день в каюте лежать. Или вообще на берег в больничку спишут.