Олисава Тугова – Когда поёт Лис (страница 3)
– Родила. Девочку. Саму только не спасли. Умерла.
Старушка крестится, печально шепчет что-то.
И неуклюже гладит сморщенной сухой кистью Лёнькино плечо.
– Прости, милой. Прости…
Отец и мокрый жалкий Лёнька с растерзанным осыпающимся букетом уходят на автобусную остановку.
И Лёньке в его кошмарах, в бреду, в забытье будет мерещиться этот тяжёлый дух пионов, способный достать везде, как ни прячься.
Смерть на кончиках пальцев
Отец умер ночью. Лёнька это понял, когда зашёл к нему в комнату, чтобы выключить настойчиво гремящий будильник. Острые, громоздкие, будто каменные глыбы, – очертания тела под одеялом. Паренёк прикоснулся кончиками пальцев к ледяной твёрдой скуле. Взглянул в полуприкрытые глаза. Потом осторожно вышел и быстро закрыл за собой дверь.
Катя с Надей собирались в школу, уговаривали непослушного Серёжку надеть шапку-шарфик-рукавички, натягивали зимние пуховые рейтузы на тихую Кристину – повезут малышей в детский садик на санках, изображая лошадок, по молодому ноябрьскому снежку. Пусть скорее идут вон.
Лёнька сегодня оставался дома с Кулёчком – шестимесячной Акулинкой – такой у них был заведён порядок: если отец уходил на смену, дома оставался кто-то из старших детей – Лёнька или Катя. Пост сдал – пост принял. Акулинка ещё спала. С точки зрения опытного Лёньки, пережившего младенчество трёх сестёр и одного брата, – она вообще очень много спала и ела. Наверное, чувствовал этот маленький Кулёчек, что только так и получится выжить. Сегодня Лёнька не мог ждать, пока она проснётся. Прости, Кулёчек.
Пойти на кухню и подогреть смесь. Действия до автоматизма. Лис тряс тёплой бутылочкой, приторно-сладко пахнущей порошковым молоком. Эту смесь в сухом виде (во рту она становилась вязкой) за милую душу – ложками – лопали все остальные. Потом кидали облизанную ложку в банку, там её облепляли крупинки смеси, склеивались, застывали, портились. Младшие получали по жопе (смесь была дорогая), но потом всё повторялось снова.
Брат раскутал спящую сестрёнку, размотал мокрые пелёнки, стащил ползунки, распашонку, переодевать в сухое не стал – всё равно сейчас напрудит, когда будет есть, только обернул в просторную рубашку, взял на руки, хныкающую, и сунул бутылочку. Акулинка обняла бутылку двумя руками и зачмокала. Засвистела, зациркала соска. Лёнька чувствовал сестрёнкино тепло – оно стирало ледяное ощущение на кончиках пальцев от прикосновения к лицу отца. Ловко, одной рукой, он сдёрнул и скомкал с кроватки мокрое, кинул на пол, взял и застелил чистую пелёнку – вот они – аккуратной стопочкой сложены на столе, хоть и не глажены. Акулинка наелась и снова задремала. Лёнька положил её в кроватку, немного покачал, потом подхватил грязное, понёс в стирку. В коридоре остановился.
На стене висел чёрный дисковый телефон. Лис посмотрел на него долгим-долгим взглядом. Потом медленно подошёл, снял трубку, вставил палец в прозрачный кружочек – снова это ледяное мучительное… Покрутил, переставляя палец на нужные цифры – тр-тррррр, тр-тррр, тр-трррррррррр… Дождался жизнерадостного:
– Слушаю!
– Алё… Тётя, это Лёня…
– Здравствуй, что-то случилось?
– Да… Папа… Умер…
В трубке молчание, завивается чёрный провод, по щекам, по пальцам, по трубке текут Лёнькины горькие слёзы…
Наконец тётя спросила сдавленным, хриплым голосом:
– Когда?
– Ночью… И… Лежит… В кровати…
– Господи! Ничего не трогай. Жди. Я приеду через… Три часа.
Короткие гудки…
И тогда Лис разрыдался в голос. Сел на пол и завыл, подняв мокрое лицо к пожелтевшей побелке потолка.
Проснулась и закричала Акулинка. Лёнька утёрся рукавом рубашки и бросился к ней. Подхватил на руки. Зашагал туда-сюда перед закрытой дверью – из щелей тянуло ледяной тишиной.
– Слушай, Кулёчек, слушай, – всхлипывал Лёнька, а потом запел:
Что такое осень? Это небо,
Плачущее небо под ногами.
В лужах разлетаются птицы с облаками,
Осень, я давно с тобою не был.
Осень, в небе жгут корабли,
Осень, мне бы прочь от земли.
Там, где в море тонет печаль,
Осень – темная даль…
Это была любимая песня отца.
Паспорт
Последний на сегодня. Работница паспортного стола посмотрела на сидящего напротив неё мальчишку. Таких через её кабинет проходило тысячи. И все волнуются, когда заходят к ней без родителей, чтобы получить свой первый взрослый документ. Кто-то бравирует, кто-то стесняется… Каждый день одно и то же… Но этот лохматый паренёк выглядел так, будто его привели сюда на расстрел. Смотрел мимо неё куда-то в бездну. Женщина положила перед ним документ, открытый на нужной странице. Окунула перьевую ручку в чернила и аккуратно подала: «Распишись». Двухтысячный на дворе, а мы всё по старинке… Посмотрела, как дрожат руки, взявшие перо, вздохнула и подсунула тетрадный листок: «Попробуй сначала здесь, потренируйся». Нет у современных детей чистописания, перо и чернила в первый раз в жизни видят… Паренёк упрямо мотнул длинной чёлкой и одним росчерком вывел свою фамилию. Ни кляксы. Ровные, аккуратные буквы. А лицо-то… Лицо – будто маска скорбной куклы.
Как всё изменилось. Нынче мальчишек воспитывают совсем иначе, нежели в наше время. Берегут, сюсюкаются с ними, разрешают слишком многое. Вот и вырастают такие, как этот пижончик, для которых самостоятельно зайти в кабинет – неимоверный стресс. Потом так и будут всю жизнь на готовеньком… Не получится из них нормальных мужиков, которые смогли бы защитить свою семью…
Лёнька, стараясь держаться прямо, вышел за дверь. Коридоры, набитые ждущими людьми… И вот над головой ватное ноябрьское небо. В руке документ в красной обложке – паспорт гражданина Российской Федерации. Пропуск во взрослую жизнь. На него с маленькой чёрно-белой фотографии смотрел и слегка улыбался ничего не подозревающий мальчишка. У этого мальчишки были любящие родители, уютный дом и ровная дорога в светлое будущее. Лёнька встретился с ним глазами. И нестерпимый спазм скрутил горло. Больше не было физических сил сдерживать боль. Она текла тёплыми каплями по щекам, била горячечной дрожью. Лёнька схватил с земли пласт подтаявшего снега и всей пятернёй размазал по лицу. Надо держаться.
Сумрачная аллея с негорящими фонарями закручивалась спиралью. Его ждут пятеро младших. Теперь он, только он, он один… Надо идти. Надо что-то купить на ужин. И лампочку… В коридоре перегорела… Из грязной вечности падал редкий снег и таял в лужах на асфальте. Вчера… Что мы вчера ели…
А, точно… Вчера… Умер отец.
Последний вечер детства
– Зачем мы здесь? – Катя смотрела в окно. За стеклом реабилитационного центра – снежное месиво и темнота. Ничего не видно. Но Катя продолжала вглядываться – безучастно и безнадёжно.
– Пока нужные документы не оформят. И все здешние специалисты с нами не побеседуют… – Лёнька отвечал в сотый раз. Она не слышала. И снова спрашивала:
– Зачем мы здесь?
– Завтра-послезавтра вас отправят в детский дом. Хорошо, если всех вместе, как тётя просила.
– Значит, будем теперь в другую школу ходить?
– Да.
– Капец. Зачем мы здесь?
– А ты, Лёнь? – спросила Надя. Они сидели втроём на кровати: Лёнька и прижавшиеся к нему с двух сторон Надя и Серёжа.
– Я, наверное, тут останусь до лета, чтобы девятый класс в своей школе закончить… Если разрешат…
Серёжка положил стриженую голову на ноги старшего брата и дремал. Его всё устраивало. Особенно то, что не надо больше ходить в детский сад.
О будущем четырехлетний малыш ещё думать не умел.
– Надька, ты бы лучше жрать начала. Дождёшься, что тебя в больницу отправят и будут внутривенно кормить, – не отрывая взгляда от черноты окна, пробормотала Катя.
Надя сильнее прижалась к брату, как цыплёнок под крылом наседки, замерла под его рукой.
И запищала оттуда, оправдываясь:
– Я не могу. Я говорила им, что не могу, объясняла – не понимают. Никак не получается. Будто горло сводит. И всё обратно…
Лёнька обнял её сильнее, мол, понимаю, держись, сестрёнка. Она виновато улыбнулась – одними губами, не меняя выражения страдающих затравленных глаз.
– Я знаю, кто сможет тебе помочь, – старший брат загадочно посмотрел вдаль, будто припоминая.
Катя скорчила скептическую рожицу, но так, чтобы Надя не увидела.
– Не ты первая, не ты последняя на этом свете бедная сиротка, Надюша… О таких, как ты, есть много интересных книг… Представляешь, рыжая девочка со смешным именем Пеппи обитала в большом доме совсем одна, потому что мама её умерла, а папа был капитаном корабля и приезжал к ней очень редко. Зато с ней жила ручная обезьянка и настоящая лошадь. И это оказалось весело.
– А ещё у неё был чемодан золотых монет, – вставила Катя.
– И у неё его не отняли? И в детский дом не забрали? – хмыкнула Надя.
– Нет. Потому что она была очень сильная и находчивая. А второй бедной сиротке Полианне пришлось жить со злой тёткой. Но она не сдалась, потому что придумала игру, при помощи которой во всём находила радость…
– Ну, как бы эта твоя Полианна смогла на нашем месте найти радость?