Олимп Бели-Кенум – Мальчик из Югуру (страница 26)
— Здорово придумано! — сказал Айао.
— В этом случае лучше сказать — ловко придумано, — поправил его Якубу и продолжал: — И вот вечером, когда в доме уже все спали, анаконда — гроза домашнего скота и кур — появилась. Мой отец говорит, что, судя по тому, как змея попалась в капкан, она переползла на крышу сарая с мангового дерева, которое растет рядом. Потом она попыталась пролезть в окошко и с первого же раза надавила своей огромной головой на диск капкана, что стоял внутри. Он тут же зажал змее голову своими зубьями. А тело ее, говорит отец, сползло с крыши и стало биться о стену и о землю и тоже попалось в капкан — тот, что был снаружи.
— Значит, анаконда попалась в капкан сразу с двух концов: головой и серединой туловища? — спросил Айао.
— Конечно. Об этом можно догадаться по коже, если посмотреть на голову и на дырки посередине ее туловища.
— А с тех пор другие змеи не заползали?
— Нет, но капканы стоят там до сих пор. Отец иногда, вспомнив о них, снимет, смажет маслом и опять поставит на место. Идем посмотрим!
37. ДИКОБРАЗ В КАПКАНЕ
— Куда вы идете? — спросила Кокойе́, мать Якубу, высокая, полная, красивая женщина с величественной осанкой.
— Я хочу показать Айао капканы.
— Только не трогайте их, ребятки, — сказала она тихо.
— Нет, мама, мы не будем к ним подходить.
— Какие они страшные! — сказал Айао, разглядывая капканы; они висели на стене, словно причудливые военные трофеи.
— И около курятника поставлены такие же. В них попалось пять лисиц.
— Лисиц? — удивился Айао.
— Да, а что? — спросил Якубу, удивленный реакцией своего друга.
— Ведь во всех баснях Лафонтена, которые нам задают учить наизусть, лиса всегда самая хитрая, самая ловкая, неуловимая, и вдруг...
— О! Сначала я тоже думал, как ты. Но когда я увидел, как в наши капканы попадаются лисы и не могут из них вырваться, я перестал верить басням Лафонтена.
Так, не умолкая ни на минуту, они обогнули скотный двор и подошли к мастерской, где Фашина шил бабуши из кожи игуаны. Кроме него, там работали два его ученика — Иессуфу и Идиссу. У Якубу были только брат и сестра — близнецы, которым едва исполнилось два года. После рождения Якубу мать его потеряла семерых детей, умерших в раннем возрасте. Все они были похоронены неподалеку от сапожной мастерской. Там теперь виднелись маленькие холмики. Fla каждом стоял кувшин с водой, прикрытый лоскутком одежды умершего.
Кривым шилом Фашина прокалывал обработанную кожу игуаны и две, сложенные вместе, кожаные пластинки, составляющие подошву бабуши. Затем в эту дырку он продевал крест-накрест две узкие полоски кожи. Он работал (быстро и уверенно. Видно было, что это мастер своего дела.
Около него лежали разные инструменты, которыми пользовались и его ученики. Якубу, как настоящий учитель, подробно объяснял своему другу назначение каждого из этих инструментов.
Раздавалось легкое постукивание молотка. Из-под очень острых ножниц падали обрезки кожи от подошвы, зажатой в тисках, прикрепленных к самодельному массивному столу. Затем Фашина отпустил тиски, постучал по подошве молотком, взял маленький стальной ножичек и, словно бритвой, легко срезал все шероховатости, которые, как ему казалось, делали обувь менее красивой и удобной.
Айао словно завороженный внимательно следил, как на его глазах рождалась бабуша. Он смотрел, стараясь запечатлеть в памяти, что делал каждый из мастеров, запомнить назначение различных инструментов и всю обстановку в этой интересной мастерской.
Ночью он увидел смешной и удивительно запутанный сон. Ему снилось, йудто бы башмак, весь в зубьях, проглотил питона, а зубастый капкан зажал каблук башмака. И земля, как змея, заглатывала цепь, к которой был прикреплен капкан.
Он проснулся от своего собственного смеха.
— Ты так часто просыпаешься? — спросил у него Якубу.
— Невозможно было удержаться! — ответил Айао и рассказал ему свой сон.
— Твой сон какой-то мрачный.
— Ты так считаешь?
— Я не люблю снов: два раза мне снилось, что один из моих братьев умер, и каждый раз так и случалось через несколько месяцев.
— Тогда я тебя понимаю. Но, надеюсь, мой сон не исполнится и земля не проглотит вчерашний капкан.
— Пойдем в поле, а то как бы отец нас не опередил.
Фашина действительно уже побывал там. Он все видел, но, чтобы не лишать детей радости открытия, вернулся домой. Поэтому, когда Айао и Якубу пришли на знакомое им место, они увидели огромного дикобраза, переднюю лапу которого крепко защемил капкан. Зверь долго бился, стараясь освободить лапу. Он напрасно подпрыгивал, пытаясь вырвать вбитый в землю кол. Повсюду валялись его колючки. Трава вокруг была вытоптана, листья маниоки оборваны. Выбившись из сил, но еще живой, злобно озираясь, дикобраз, увидев детей, подпрыгнул, громко загремев цепью. Мальчики, слегка оробевшие, но счастливые, помчались к дому с радостными криками.
Они сообщили новость Фашине, который, продолжая делать вид, что ничего не знает, поспешил взять мачете, длинную дубину и пошел вместе с ними в поле. Оба друга не помнили себя от радости.
Дикобраз был на месте и при их приближении разразился яростными криками. Дети долго его разглядывали.
Айао, довольный тем, что видит дикобраза так близко, чувствовал, однако, как сердце его защемило от жалости. В этот момент Фашина, ударив зверя дубиной по голове, прикончил его и положил в старый мешок, который обычно брал с собой, когда шел на охоту.
Вернувшись домой, отец Якубу решил послать половину туши дикобраза с Айао в Югуру. Жена одобрила его, а Якубу был просто счастлив.
38. ЧЕСТОЛЮБИВЫЕ МЕЧТЫ
Из маленького мальчика Айао превратился в стройного, крепкого юношу с легкой цоходкой и правильными чертами лица. Голос у него стал грубее, а движения увереннее. Таким его увидел брат Камара, вернувшийся в Югуру из Джен-Кедже, где он уже три года учился на агротехника и откуда приезжал домой каждый год. Айао действительно очень вырос. Его больше не называли Малышкой.
Прилежный в школе, хозяйственный дома, он стал для отца человеком, чьими глазами тот видел все вокруг. Братья и сестры Айао тоже старались не отставать. Одни из них, после успешных экзаменов получив свидетельство об окончании начальной школы, поехали в Джен-Кедже продолжать учебу. Те, которые не выдержали этих экзаменов, все-таки тоже сумели, при содействии дядюшки Экуэффи, уговорить своих домашних, хотя и не обошлось без бурных сцен, отпустить их в «цивилизованный город» обучаться разным ремеслам.
— Джен-Кедже! Джен-Кедже! Это слово не сходит у вас с языка! — воскликнул Киланко, когда Фива, после разговора с дядей Экуэффи, объявила о своем намерении поехать в большой город учиться шить.
— Но, отец, что мне делать здесь, в Югуру, где ничего нет?
— Как это ничего нет? А бабушка, а мать, а мои сады?
— Когда я вырасту и мне будет, например, двадцать лет, разве мне нужны будут твои сады?
— Ох! Если бы не мое обещание никого из вас больше не наказывать, я бы давно показал тебе, как надо поступать с девчонками, которые так разговаривают, — пригрозил ей Киланко.
— Отпускать девушку одну жить в городе... я против этого, хотя, конечно, мне нравится, что мир моих внуков не ограничивается деревней, — сказала нам Алайя своим, как всегда спокойным, голосом.
— Фива не будет одна в Джен-Кедже, ведь жить ей придется в моем доме. Камара и Исдин смогут навещать ее хотя бы раз в месяц, проводить вместе с ней воскресенье, — возразил Экуэффи.
— Конечно. Ведь в сельскохозяйственной школе свободный день один раз в три недели, а в медицинском училище — в конце каждого месяца, и я действительно не буду скучать, — сказала Фива.
— Что ты скажешь, Селики?
— А что бы ты хотел услышать от меня? Я тоже оставила своих родителей, когда вышла за тебя замуж. И для нас
наступит день, когда все наши дети разъедутся кто куда. Я, видя их успехи в школе, знала, что они один за другим покинут нас, — сказала жена Киланко тихо и грустно. После этих слов она медленно удалилась.
Действительно, никто из детей Киланко, несмотря на глубокую привязанность к Югуру, не хотел там остаться навсегда. Первым решил уехать Бурайма. Сначала он отправился в Джен-Кедже, чтобы готовиться к экзаменам для поступления в сельскохозяйственную школу, но потом его планы изменились, и, руководствуясь своими честолюбивыми мечтами, он решил поступить в медицинское училище в Дакаре[35]. Его двоюродный брат Ассани, мальчик с невзрачной внешностью, с худым лицом, но с острым, хватким умом, последовал его примеру.
— Семь лет учебы! Подумать только — семь лет! Вот оно, тщеславие! Если бы они не были моими сыновьями, я бы их просто-напросто проклял! — воскликнул Киланко, когда узнал об этой новости.
Ньеко, хотя и провалилась на экзаменах, все равно умудрилась сбежать из родительского дома. Она заболела, и ее отправили в Джен-Кедже в больницу. После болезни Ньеко сказала дяде Экуэффи, что ей хотелось бы выучиться шитью. Добродушный дядюшка, пустив в ход всю свою хитрость, мягко, но решительно отстоял ее желание, и Ньеко осталась в городе.
«Только бы она вернулась в Югуру, когда станет настоящей портнихой», — прошептала нам Алайя со вздохом, а Селики при мысли, что одна из ее дочерей, больше всего на нее похожая, отказалась от Югуру, не думая о ней, ее матери, с трудом сдерживала слезы.