Ольга Жигалова – У каждого свой дождь… (страница 4)
Да, слишком принципиальная была Арина. Ничего никому не прощала, даже в день прощения. И упертая. Что не по ней – ни за что не примет. Переоцени, говорила ей, бывало, ценности свои обветшалые: плесенью от них веет, а она – ни в какую. Вот и доупиралась. Со всеми перессорилась, даже с ней, подругой детства. Так и не помирились. Вот теперь хорони ее, без перемирия. А пришла бы, – сели, поговорили бы, повинились, обнялись. И опять вместе, как раньше…
Надежда вспомнила их первую встречу. Это было во дворе. Дворы тогда были совсем другие. Шумные, крикливые. На столбах – веревки, на веревках – белье сушится; сарайчики неказистые: у каждого свой, с символическим замочком, отпирающимся любым ключом. И деревянный забор, ограждающий детей от соблазнов «улицы». Мамки – всем мамки, а дети – всем дети.
– Ванька, ты хоть ел сегодня?
– Неа…
– Так иди, с Колькой моим поешь, я макароны сделала, а то пока мамка твоя придет, помрешь, небось, с голода…
– Иду, теть Зин…
– Дядь Слава, у меня что-то самолет не получается, подсоби..
– Ну давай, посмотрим, что там у тебя за техническое несоответствие…
– Толик, ты зачем кота на поводке водишь? Не издевайся над животным, сейчас же отпусти, вот отец придет, скажу…
– Сознавайтесь, паршивцы, кто веревку мою срезал? На чем я теперь белье сушить буду? Узнаю – уши надеру…
И так целый день. Тогда казалось – кошмар, а теперь – песня. Песня детства. И Аринка как раз тогда появилась. Чистенькая такая, в туфельках – отпад, ни у кого таких не было. Юбочка пышненькая, косички тоненькие, а в руках – кукла. Нет, не кукла – мечта: сказочное воздушное платье, ручки-ножки двигаются, вся мягонькая, не пластмассовая какая-нибудь, а как живая. Да еще и волосы длинные, как настоящие: светлые, кудрявые, так и хотелось прическу ей сделать. Надька робко подошла к новенькой:
– Тебя как зовут?
– Арина…
– Родионовна? – засмеялась Надежда.
– Нет, Андреевна, – не поддержала шутку Арина.
– А я – Надежда. Дружим? Дашь куклу причесать?
Арина нехотя протянула ей свое сокровище:
– Только осторожнее…
Так и началась их дружба, прошедшая проверку на прочность через всю долгую жизнь. Надежда даже не мыслила себе дня без Арины. Они были разными, но как-то очень удачно дополняли друг друга. Одно было непонятно: влюблялись в одних и тех же парней. Вначале растерялись, не знали – ссориться или как? Потом приспособились: кидали жребий и без обид уступали друг другу «ухажеров». Вот так, по жребию, Генка и достался Арине. Хотя всегда тянулся к ней, к Надежде. Как и она к нему. Арина это видела, но договор есть договор. На свадьбе Генка подошел к Надежде:
– Не передумала? Еще не поздно…
Она молча покачала головой:
– Дружба дороже…
Так и стали жить. Надежда никого больше не полюбила, не смогла. А Арина, из принципа, продолжала жить с Генкой. Потом, уже после появления двойняшек, она спросила:
– А ты у нас так и будешь в старых девах ходить? Или не в девах, но в старых? Надежда с вызовом ответила:
– Для себя рожу, зачем мне мужик? Ни к столбу – ни к перилу…
Арина посмеялась, но когда через некоторое время заметила, что подруга поправилась и похорошела, с подозрением заметила:
– Все-таки рожать одна собралась, дуреха?
– Ну не всем же такими умными быть, – отшутилась Надежда, и через несколько месяцев родила дочь.
– Колись, кто отец-то? Никого около тебя не видела, – допытывалась подруга.
– От духа святого непорочное зачатие, – отшучивалась Надя.
– Ну-ну, вот как он тебе алименты оттуда слать будет, ты подумала? – возмущалась Арина.
– Да не нужны они мне, сама зарабатываю, – раздражалась Надежда.
Дети росли как родные. Мальчишки опекали малышку, таскали ее повсюду за собой. Генку хватало на всех, так что дочь отсутствие отца не чувствовала.
Пошли в одну школу, потом все – в медицинский. Взрослые дружили. Вместе на дачу, всем гамузом – в отпуск. Потом Генка слег. Арина раздражалась: не могла простить такую слабость сильному всегда мужу. Больше ухаживала Надежда. Приходила с работы, и, быстро управившись дома, шла на смену Арине. Та отправлялась спать, а они часами говорили. Оказывается, сколько общего у них было! Мысли, чувства, оценки… Один начинал говорить, а другой подхватывал. И молчать было хорошо, комфортно. Не напрягали паузы, не нужно было искать темы. У Генки как-то прорвалось:
– Как же нам хорошо бы жилось вместе, Наденька…
– Не судьба, – улыбнулась Надежда.
И тут, как в плохом мелодраматическом фильме, прозвучал металлический голос Арины:
– А вам и так хорошо жилось… Дочку-то, от него прижила, подруга? Нянчился с ней всю жизнь, как со своей…
– Зачем ты так, Арина?
– Как «так»? Я думала – мне помогать приходишь, а оказывается, – к любовнику? Так я не мешаю, забирай этот куль ненужный – и вперед, только уж негодный он давно, сдулся… Но ты у нас сердобольная, выходишь…
– Арина! – Генка, который год как не мог привстать, рывком приподнялся с кровати.
– Все, дорогая, или забирай или уходи! Нет тебе больше дороги в мой дом, кончилась наша дружба! – Арина была не в себе, эмоции переполняли.
– Прощай, Гена, не нужно ей сейчас ничего говорить, – Надежда притронулась к его руке и повернулась к подруге:
– Врача вызови, не видишь – плохо ему…
На следующий день она узнала, что Геннадий умер. Дочка рыдала, она же не проронила ни слезинки. Только сидела, молча глядя в окно на обливающуюся слезами дождя рябину.
Вечером дочь спросила:
– Мама, а правда тетя Арина говорит, что Дядя Гена – мой отец? А то мы с Максом думали пожениться….
В ее глазах стоял неподдельный ужас, и маленькой точечкой светилась робкая надежда на то, что уже и без того покачнувшийся мир не разрушится, а будет стоять, как Пизанская башня: чуть склонившись, но оставаясь в гармонии со Вселенной.
– Не волнуйся, детка, это не правда. Твой отец давно умер, я расскажу тебе о нем чуть позже. Выходи замуж за Макса и будь счастлива.
Надежда глубоко вздохнула. И вина-то ее перед подругой была невелика – просто суждено было им любить одного мужчину. Смешно… А может, – страшно? Но жизнь и есть коктейль из того и другого со всевозможными пряностями и специями, – подумалось ей. Просто каждый выбирает сам: кто по названию, кто по составу, кто – по жребию. А послевкусие – оно становится понятным только тогда, когда распробуешь…
ПОСЛЕДНЕЕ САЛЬТО
Сколько себя помнила Ульяна, она всегда всё держала в своих руках, контролировала, руководила, управляла. Казалось, если она расслабится, всё рухнет. Все умрут. Всё разрушится. И вот сейчас она впервые почувствовала, что больше не в силах тянуть огромную семью. Престарелые родители, безвольный муж, инфантильные дети, тетушки, племянники, друзья… Она по жизни была Спасателем, бросалась причинять добро по первому зову, даже тогда, когда этот зов еще не был озвучен. «Бежишь впереди паровоза, – говорила подруга, – о тебе кто подумает?» О ней и правда, никто не думал. А зачем? Она сильная, ей помощь ни к чему. И даже на праздники муж дарил ей не цветы или духи, а что-нибудь полезное: сковороду, к примеру, или утюг. Но тут вдруг, просто в одночасье, Ульяна поняла: выдохлась. Да и когда? В самый неподходящий момент и в совершенно неподобающем возрасте. Сорок девять – это разве возраст? Пахать, да пахать. А она сдулась. Ульяна задумалась. А еще говорят: «сильная женщина». Сильная – да, не поспоришь. А вот ощущала ли она себя когда-нибудь по жизни женщиной? Пожалуй, нет. С тех самых пор, когда умер дед…
…Дед был рослый, как раньше говорили – косая сажень в плечах, на медведя один с рогатиной ходил. Вся семья, да что там семья, – вся родня на нем держалась. Всем помогал, как мог, но и спрашивал строго. Жили почти вровень, ладно, в достатке. Не шиковали, но и не голодали, хотя времена были суровые, безрадостные. Жесткие нормы по выполнению сельхоззаготовок вынуждали трудиться не покладая рук, с колхозников сурово спрашивали за неуплату налогов, а год на год не приходился, – вот и зимовали порой впроголодь. Многие старались завербоваться на стройки, разработку торфа, но далеко не всем выпадал такой фарт. В город на заработки вырваться было затруднительно: нужен был паспорт, без него – никуда. Вот и придумал дед определить Ульяну в 14 лет на учебу в фабрично-заводское училище, сам отвез в город и денег дал. В колхоз-то добровольно-принудительно записывали с 16 лет, а она до этого паспорт успела получить, городской стала. Век потом деда за это благодарила. Эти годы только и была она по-настоящему, по-женски счастлива. И парень имелся под стать деду – видный, осанистый, только до девок падкий, потому и рассорились. Может, и помирились бы, – но тут известие пришло – с дедом беда, бревнами на сплаве придавило, велит приехать.
В комнате было народу – не пробраться к кровати, на которой лежал дед. Ульяна, с усилием раздвинув эту живую изгородь, пробралась к нему и упала в ногах, всем своим телом ощущая его боль.
– Выйдете все, – велел дед. Родственники не посмели ослушаться. Только сестра, спрятавшись за занавеску, притаилась: не в ее натуре было о чем-то не знать.