Ольга Юнязова – На острие свечи (страница 8)
– А где у вас туалет?
– Утка под кроватью! – сообщила маленькая колобкообразная санитарка.
– Зачем утка? – удивилась Оксана. – Я сама могу.
– Не можешь! – возмутился Колобок. – Ты должна лежать!
– Но какой в этом смысл, если мне уже лучше?!
– Не положено!
Оксана перестала спорить и продолжила поиск нужного заведения.
– Сейчас охрану позову, – сообщила санитарка и двинулась по коридору, перекатываясь с ноги на ногу.
Оксана проводила её взглядом и усмехнулась:
«И тут вместо меня решают, что я могу, а чего не могу. Хозяева жизни, блин!»
Вернувшись из туалета, она села на кровать и брезгливо сморщилась. Запах стал просто невыносим, но бдительная санитарка не торопилась выполнять свои прямые обязанности. Поджав колени и упершись в них лбом, Оксана сконцентрировалась на своём раздражении и снова начала погружаться в память. На этот раз она увидела себя не в маленькой кухоньке, а в церкви. «Ну зачем я согласилась?» – застонала она мысленно и уже хотела было уйти, но поймав сверлящий взгляд матери, которая стояла (точнее, сидела на своей инвалидной коляске) в очереди следом за ней, смирилась и шагнула к аналою[4]. Священник накинул ей на голову парчовый шарф и быстро пробормотал молитву. Потом спросил:
– Имя?
– Оксана.
– Это что ещё за имя такое? – пробасил он. – Крещена как?
– А… Ксения.
– Кайся! – разрешил священник.
– Каюсь, – кивнула Оксана, – грешна.
– В чём грешна? Рассказывай!
– Что? С подробностями? – удивилась Оксана.
Священник нахмурился.
– Когда последний раз была на исповеди?
– Никогда. В первый раз.
– Что ж тебя никто не наставил‑то? – вздохнул он с досадой. – Стоишь тут, время отнимаешь!
– Извините.
– Да ты не у меня прощения проси, а у Бога!
– Виновата. Не могу спокойно слушать нытьё своей матери. Мне кажется, что я её уже готова убить или сдать в дом престарелых. Понимаю, что даже мысли такие – грех смертный, но ничего не могу с этим поделать. – Она замолчала, пытаясь сдержать слёзы.
– Ну? Дальше! – поторопил священник.
– Что дальше? – удивилась Оксана. – Этого мало, что ли? Что мне делать с этим грехом?! Я раскаиваюсь! Отпустите мне его!
– Грехи на исповеди отпускаются все сразу, какие перечислишь.
– Всё! Я всё перечислила!
– Всё? Все грехи с семи лет?
– Ну, не все, конечно. Но то, что меня мучает.
– Ладно. Отвечай на вопросы, так быстрее будет. Посты соблюдала?
– Да у меня вся жизнь – сплошной пост. Аллергия на всё.
– Отвечай просто, да или нет.
– Специально нет, не соблюдала.
– Матом ругалась?
– Было… один раз. Раскаиваюсь.
– В карты играла? Гадала? Гороскопами и прочей ворожбой занималась?
– Да.
– Аборты делала?
– Нет.
– Внебрачные связи имела?
– Да… но… не раскаиваюсь.
– Что значит «не раскаиваюсь»?
– Если я правильно понимаю, то покаяние – это когда я решаю отречься от греха. А от любви я отказываться не собираюсь и грехом её не считаю.
– То есть блуд ты грехом не считаешь?
– Я и блудом это не считаю.
Священник резко сорвал с головы Оксаны покрывало.
– Иди прочь! – сурово сказал он. – Пришла тут ересью своей вонять. Следующий!
Ожидая Елену Сергеевну в машине, Оксана морально готовилась к предстоящей истерике. Сейчас друзья‑подружки привезут её к машине и начнётся: «Ой, срам какой, опозорила меня на весь приход! Ооооой! Что обо мне люди подумают?!!» «Сама виновата! – мысленно репетировала Оксана. – Не надо было тащить меня насильно. Вот и получила. Я тебя предупреждала!»
Но к удивлению Оксаны, на протяжении всей дороги мать скорбно молчала на заднем сиденье. Такое затишье предвещало особенно страшную бурю. Уже почти возле дома она хрипло выдавила из себя:
– Значит, в дом престарелых меня сдать решила?!
Оксана сначала даже онемела.
– Что ты городишь?! – возмутилась она после небольшой паузы.
Елена Сергеевна со свистом втянула в себя воздух и истерично в голос разрыдалась.
– Блин! – закричала Оксана. – То ты глухая‑глухая, а как что не надо, так всё услышишь! Разве подслушивать не грех?! Ну и что толку от такой исповеди?! – и она резко вдарила по тормозам возле въезда во двор.
Елена Сергеевна по инерции ударилась о переднее сиденье.
– Убить меня хочешь?!
– Пристёгиваться надо!
Дальше всё было как в тумане. Пока Оксана везла мать до подъезда, та своими воплями успела оповестить весь двор, что если с ней что‑то случится, то это её отравила дочь. Пока поднимались в лифте, она орала, что в дом престарелых она ехать не желает, «люди добрые, помогите, из дома родного выселяют». Заткнулась она, только когда увидела, как Оксана начала собирать свои вещи.
«Интересное совпадение! – подумала Оксана. – Сначала вспомнилось, как сама в детстве вбила себе в голову, что меня отдадут «Тараканищу», а сейчас всплыл этот мамин бред. А вдруг она действительно…» – Оксана аж вздрогнула от этой догадки. Ей даже в голову не приходило, что мама на полном серьёзе опасается попасть в дом престарелых. Неужели разговоры на эту тему не просто поводы для скандалов, а реальная фобия, которая грызёт её длинными, одинокими днями и кошмарит по ночам? А бессердечная дочь только отмахивается и огрызается, когда мать пытается поговорить. И ведь надо же было ляпнуть такую чушь на этой дурацкой исповеди! И как она услышала?
Оксана горько усмехнулась и вернулась на кухню старой «хрущёвки», где её дожидалась мама.
– Ну что? Получила кармический возврат? – спросила она, сняв старуху с паузы. – Хоть твои попы и утверждают, что кармы не существует, но это именно она: сегодня ты не пытаешься понять страхи дочери, а завтра она точно так же не сможет понять твои. Не со зла и не из вредности, а просто потому, что ты не научила её чуткости и состраданию. Понимаешь?
Мама задумалась. Кожа её начала светлеть и подтягиваться, постепенно лицо приобрело былую красоту. Теперь они, как две подруги, сидели за столом.