Ольга Ясницкая – В тени короля (страница 86)

— Не позволяй им садиться себе на шею, — Кэтт указала на вторую спальню. — Здесь твоя комната, а я буду с мальчиками. Тесновато, но жить можно. Кстати, ты голоден? Я испекла для тебя мясной пирог.

— Нет, благодарю, — ординарий оглядел своё новое жилище. — Надо же, у меня теперь своя комната, как у свободных!

— Привыкай. Ах, да, воду дают по утрам и за два часа до полуночи. Генератор барахлит, обещают скоро починить.

— Генератор?

— Ну, электрический, для насоса, чтобы воду в трубы качать.

— Качать в трубы? — Вэйл непонимающе нахмурился, затем расплылся в виноватой улыбке. — Похоже, госпожа, вы стали счастливой обладательницей круглого идиота. Придётся вам вдобавок отвечать и на мои глупые вопросы.

Рассмеявшись, Кэтт махнула рукой:

— Признаться, я и сама в этом мало что смыслю. Ну, раз ты не голоден, тогда я, пожалуй, пойду отдыхать. Завтра рано на работу.

Коридор между спальнями был настолько тесным, что ей пришлось вжаться в стену, чтобы пройти мимо осквернённого, но стоило поравняться с ним, как он вдруг подступил к ней, не оставив места для манёвра.

— Прости меня, Кэтт, я был груб с тобой, — Вэйл осторожно убрал с её лба вечно выбивающуюся кудряшку.

— Ерунда. Правда, я думала, что господин Эдмонд предупредил тебя.

— Никто мне не сказал ни слова.

Он был так близко, что Кэтт кожей ощущала его тепло, слышала его дыхание. Жар волной пронёсся по телу, сердце снова громко заколотилось. Ей вдруг так нестерпимо сильно захотелось, чтобы он поцеловал её, чтобы крепко обнял, и Вэйл, словно почувствовав, подтянул её к себе. Его губы соприкоснулись с её губами, руки заскользили по спине вниз, и Кэтт, прежде чем полностью утонуть в его ласках, подумала, что сегодня настоящий день волшебства, исполняющий самые заветные желания. Она вновь превратилась в хрупкую молоденькую девушку, трепещущую в сладостном предвкушении самозабвенной любви; она готова была раскрыться, впустить это чувство, дать себе шанс снова обрести утраченное счастье. И пусть только кто-то попробует осудить её за это!

Кэтт растворялась в поцелуе, растворялась в трепетном желании. Никто не целовал её так: напористо, жадно, но в то же время нежно и чутко. Она никак не могла насытиться своим ординарием, а он — насытиться ей, и если бы не расшумевшиеся за стеной мальчишки, они бы провели так до утра… Хотя в этом Кэтт несколько сомневалась.

— Что за безобразие? — с наигранной строгостью прикрикнула она.

Мальчики тут же притихли; Вэйл усмехнулся, шутливо шлёпнул её по ягодице:

— Какая ты суровая… Моя прекрасная, суровая Кэтт, — и принялся покрывать её шею поцелуями, ласкать её грудь, прижиматься к ней, вынуждая судорожно стонать от возбуждения.

В дверь постучали. Ординарий напряжённо застыл, вопросительно посмотрел на Кэтт, но она лишь озадаченно пожала плечами, даже не представляя, кого могло принести в такой поздний час.

— Наверное, соседи, — не хотелось покидать его объятий, но стук повторился уже настойчивее. Тогда, расправив платье, она пригладила волосы и отворила дверь.

На пороге стоял низкорослый господин в светло-сером костюме и в шляпе. Верхняя часть лица пряталась в тени, сдержанная улыбка застыла на тонких губах.

— Доброй вам ночи, — Кэтт чувствовала, что Вэйл рядом, готовый защитить её в любую секунду, и оттого ей сделалось так тепло и спокойно, что окажись сейчас перед ней ищейка, она бы даже не вздрогнула. — Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Госпожа Кэттерин? — незнакомец скользнул взглядом ей за спину, явно заинтересовавшись ординарием.

— Да, это я.

Мужчина протянул ей конверт и, коснувшись пальцами самого краешка поля шляпы, скрылся в темноте лестничного пролёта. Не обнаружив подписи, Кэтт вскрыла печать и извлекла сложенный вдвое лист. Из него выскользнул листок поменьше и беззвучно упал под ноги. Вэйл наклонился за ним.

— Что там?

Он молча протянул ей бумажку — сто тысяч одной банкнотой. Кэтт сдавленно вскрикнула и, захлопнув ногой дверь, принялась вглядываться в незнакомый витиеватый почерк.

«Дорогая Кэттерин! С первого дня нашего знакомства я внимательно наблюдал за Вами. Ваша трагедия тронула меня до глубины души, а Ваша жертва чудовищна и несправедлива. Отнюдь, я не виню Вас! Вы поступили правильно, заботясь о своих детях, о тех, кого можно было спасти, но самое невероятное, что после всего Вы нашли в себе силы полюбить. Полюбить искренне, всем сердцем, и снова пожертвовать самым ценным ради спасения, казалось бы, презренной никчёмной жизни — жизни осквернённого. Посему прошу, примите мою скромную благодарность — это меньшее, чего Вы заслуживаете, ведь именно благодаря таким чистым душам, как Ваша, я продолжаю верить, что не всё ещё потеряно. С наилучшими пожеланиями, Эдмонд Бенунсио».

Её вели словно на казнь, точнее, конвоир был всего один, однако Ровена предпочла бы видеть рядом с собой палача с окровавленным топором, нежели эти холодные тусклые глаза. Впрочем, уж лучше компания ненавистного бастарда, чем мучительное одиночество. Она буквально ощущала, как медленно сходит с ума в зацикленном движении часовых стрелок, в бесконечном потоке гнетущих мыслей, в застывшем бессмысленном существовании за пределами жизни, но всё ещё далеком от смерти.

Поначалу Ровена обрадовалась иллюзорной свободе — теперь не придётся целый день терпеть рядом с собой мерзавца, гнусно надругавшегося над ней, но уже спустя неделю полной изоляции от мира она с нездоровым трепетом ожидала каждого появления скорпиона, а это случалось всего несколько раз в день и довольно редко сопровождалось возможностью обменяться хотя бы парой фраз.

День изо дня, минута в минуту он появлялся в спальне, пропуская служанку с завтраком, снимал с щиколотки железный браслет, уже давно не ранящий кожу, и оставлял Ровену в полном одиночестве до самого вечера, чтобы проделать то же самое, только в обратном порядке. Сам же Брутус словно позабыл о своей пленнице. С тех пор, как кто-то, если верить бастарду, разрушил столичный терсентум, магистр ни разу не объявился в её спальне, не приглашал в гостиную на ужин, чтобы поглумиться над «принцессой осквернённых», и даже не отправлял ей унизительные подарки вроде огромного портрета Юстиниана или его биографии в двух томах. И этот бойкот длился до сегодняшнего вечера.

Ровена понятия не имела, как отнестись к неожиданному приглашению посетить его покои: начать паниковать сразу или дождаться более существенного повода. Хотя после свадьбы каждая встреча с ним заканчивалась приблизительно одинаково: хотелось зарыться лицом в подушку и кричать, пока не осипнет голос.

И всё же Ровена не удержалась. Схватив скорпиона за руку, она заставила его остановиться:

— Скажи, к чему мне готовиться?

— Не знаю, госпожа, — неохотно отозвался тот, — но будьте предельно осторожны.

— Я и так предельно осторожна! — Ровена нервно хмыкнула. Уж куда осторожнее! Она молча проглатывала каждую насмешку, благодарила за каждый унизительный подарок, отвечала милой улыбкой на колкие замечания.

Скорпион опасливо глянул в конец коридора, где застыл чёрным изваянием его сородич, и, чуть склонившись, перешёл на шёпот:

— Ещё осторожнее, принцесса. Не вызывайте у него лишнего интереса, не провоцируйте его, говорите тихо и как можно меньше, смотрите куда угодно, только не в глаза, и тогда он вас не тронет. Наверное…

— О боги, ты пугаешь меня! — дрожащей рукой она вцепилась ему в рубаху. — Это всё из-за терсентума?

Скорпион многозначительно промолчал, и его молчание могло трактоваться как угодно. Ровена ощутила, как пол уходит из-под ног, и в порыве отчаяния прижалась к Сто Семьдесят Второму, как прижимаются к дереву, спасаясь от сокрушительного порыва ветра.

— Ты же можешь защитить меня! Ты же можешь… — залепетала она сквозь грохот сердца. Его сердца или своего — не разобрать. — Вместе мы справимся с ним!

От её слов бастард вздрогнул, мягко отнял от себя её руки и, приобняв за плечи, заглянул в глаза:

— Простите, принцесса, я не могу. Он мой хозяин… Он мой отец.

Тон, каким скорпион это произнёс, окатил Ровену, словно ледяной водой. Несомненно, Сто Семьдесят Второй испытывал перед ней вину за ту ночь, но, видимо, недостаточно сильную, чтобы решиться на убийство хозяина. Однако отступать Ровена не собиралась. Возможно, это единственный шанс спастись, и упускать его стало бы непростительной ошибкой. Подцепив пальцами маску осквернённого, она стянула её к подбородку и нежно коснулась обезображенной шрамами щеки.

— Что ж это за отец такой, уродующий собственного сына ради забавы?

Губы скорпиона приоткрылись, дыхание замерло, голубые глаза впились в неё, словно жаждущий впивается в сочный плод, сорванный с дерева посреди пустыни. Обтянутая перчаткой рука дёрнулась в порыве коснуться её руки, но остановилась всего в сантиметре.

— И всё-таки он мой отец, — сдавленно проговорил Сто Семьдесят Второй. — Мне жаль, госпожа.

В груди склизким червём зашевелилось негодование и омерзение к самой себе. Одёрнув ладонь, Ровена одарила скорпиона холодным взглядом:

— Что ж, тогда веди меня к своему отцу.

В слово «отец» она вложила всё своё презрение. Ей стало отвратительно и ненавистно даже то, что так бережно лелеяла всё это время, томясь в опостылевших стенах своей клетки — назвать иначе спальню, превратившуюся в тюрьму, язык не поворачивался. Ровена от всего сердца презирала себя, такую слабую, беспомощную и глупую, верящую в чудеса. Она презирала своё бессмысленное стремление добиться справедливости, всем сердцем ненавидела Сорок Восьмого, так и не вернувшегося спасти её, ненавидела Севира с Максианом и даже собственного отца, сгинувшего из-за никому не нужного благородства. Кого спасать от рабства? Этих малодушных трусливых тварей, целующих ноги своим истязателям? Ради кого бороться? Ради чего?