Ольга Ясницкая – В тени короля (страница 37)
Не дождавшись ответа, магистр приблизился к скорпиону и отвесил ему лёгкий подзатыльник:
— Разве я не говорил тебе не беспокоить свою госпожу? Узнаю, что донимаешь её болтовнёй, отрежу тебе язык.
— Да, господин. Прошу прощения, господин, — Сто Семьдесят Второй низко склонился.
— Ну вот, милая, теперь можешь не волноваться. Он больше не заговорит с тобой, — мягко улыбаясь, Брутус подошёл к Ровене и коснулся пальцами её подбородка. — Ты так бледна. Тебе нездоровится?
Сглотнув, она качнула головой.
— Может, тебе плохо спится? Ты ведь моя жена, я беспокоюсь за тебя.
— Жена или пленница? — вопрос вырвался сам собой, и Ровена прикусила язык, мысленно ругая себя за несдержанность, грозящую вылиться в серьёзные неприятности.
— Пленница? — Брутус погладил её по щеке. — Не нужно утрировать, твоё заключение временное. Как только я увижу, что ты стала мне преданной и покладистой супругой, то незамедлительно отпущу тебя. Ты сможешь свободно передвигаться по усадьбе и даже путешествовать со мной. Даю тебе слово!
— И как вы это увидите? — тихо спросила она.
— Поверь, у меня немалый опыт в таких вещах, — он небрежно поманил пальцем рабыню. — Завтра твой ненаглядный прибудет в Регнум. Уверен, король развлечётся на славу, сдирая с него кожу живьём. И чтобы ты не унывала, я принёс тебе утешительный подарок.
Невольница распахнула обтянутую чёрным бархатом шкатулку, Брутус подцепил пальцами золотое ожерелье с крупными изумрудами и, откинув Ровене волосы, защёлкнул застёжку на шее:
— Под цвет твоих глаз. Надеюсь, эта побрякушка порадует тебя, как порадует шкура твоего любимца, которой непременно похвастается Юстиниан во время нашего визита в каструм.
Холодный металл неприятно колол кожу, а жестокие насмешки ранили слух, но Ровена старалась не впускать их в себя. Пусть Брутус исходит ядом сколько пожелает, Харо обязательно выберется и спасёт её. Возможно, он сейчас где-то рядом, выжидает подходящий момент.
Дневной свет то впивался лучами в зарешечённое оконце, с любопытством заглядывая в полумрак фургона, то растворялся в черноте ночного неба. Несколько раз шёл дождь, клевал крышу десятками вороновых клювов, последний закончился совсем недавно — ржавые прутья всё ещё мокро поблёскивали в лучах солнца. Харо долго рассматривал капли, они так сильно напоминали слёзы на щеках Ровены… И вот опять он в той проклятой спальне, смотрит, как потёртый ремень со скрипом затягивается на запястьях петлёй. Хотелось зажать уши, чтобы не слышать криков, но это не поможет, слишком глубоко они засели.
«Вернись за мной! Ты должен!»
От бессильной ярости Харо заскрипел зубами. Он подвёл её, не сумел защитить. Всё верно, он жалкая ничтожная тварь, беспомощно забившаяся в угол и смотрящая оттуда, как уничтожают то редкое сияние, которое уже почти и не встретить в этом прогнившем мире.
— Лучше бы я сдох! — он с трудом узнал в хриплом шёпоте свой голос.
— Потерпи немного, братишка, скоро уже, — вяло хохотнули рядом.
Харо перевёл взгляд на говорившего.
Морок.
Скалится.
Рожа вся заплывшая, глаз не видать, хотя вряд ли его собственная чем-то лучше.
Фургон качнуло, снаружи ядрёно выругались, громко фыркнула лошадь, и опять треск колёс, цокот копыт по булыжнику.
Из огромной дыры осыпались щепки, сквозь неё в темноте проступали еле различимые очертания мебели.
«Мать твою, Харо, ты что натворил?! — в глазах Керса и паника, и восхищение. — Вот же влипли! А продырявь-ка ещё одну рядышком, для симметрии».
— Сушит чего-то… Попить бы, — Нудный жалобно вздохнул.
— Ага, — поддакнул Морок. — У меня уже язык к нёбу липнет.
Исполосованная багровыми шрамами спина заслонила Ровену, беспомощно сжавшуюся перед ублюдком и всё пытающуюся защитить свою наготу, чтобы не смотрел, чтобы не прикасался.
Тихий вскрик, пальцы, твёрдо впившиеся ему в плечи, блеск глаз, едва различимый в кромешной тьме: «За что, брат?!»
Нож зазвенел о камень, совсем близко раздался мучительный стон.
«Вернись за мной! Ты должен!»
И снова на него смотрят большие зелёные глаза, полные слёз и надежды… надежды, которую он попрал своей слабостью. Покорился, склонил голову перед мразью, коей следовало бы перегрызть горло зубами, разорвать, раскурочить грудную клетку и вырвать пульсирующее сердце голыми руками.
Ничтожный раб, возомнивший, будто сможет пойти против своих хозяев!
«Ну всё, малёк, приплыл. Гаси его!» — он сжался, защищаясь от посыпавшихся со всех сторон ударов, как вдруг громовой раскат отпугнул их. Харо поднял голову и увидел перед собой скованную ужасом Ровену в цепких лапах ублюдка, упивающегося её беззащитностью и его беспомощностью, как кровосос, исподтишка насыщающийся чужой кровью.
«На что ты надеялся, кретин? Что спасёшь её? Ну и как, спаситель хренов, справился? Бесполезный ты кусок мяса, накаченный дерьмом и транками… Грёбаный выродок! Куда тебе до её сияния, такого чистого, невинного… Она же до последнего верила в тебя».
И снова оглушительный раскат грома: «А это будет с каждым, кто посмеет пойти против своего господина!»
«Ты — никчёмное слабое ничтожество, грязь под ногами».
— Нет… Нет, мать вашу! — он принялся остервенело молотить себя по голове, прогоняя мучительные голоса. — У меня не было выбора!
Этот подонок убил бы её, нельзя было рыпаться, нельзя!
— Забей, дружище, ничего уже не изменишь, — Шестьдесят Седьмой звякнул цепью, переваливаясь на бок. — Кто ж знал, что так получится.
— Мы тоже хороши, — проворчал Нудный. — Знали же, в какую жопу угодили.
— Какая уже разница! — Морок вытянул ноги и, скривившись, хрустнул шеей. — Всё равно мы трупы.
Харо обессиленно привалился к стене и принялся рассматривать решётку. Всё верно, поздно метаться. Но как же не хочется дохнуть на виселице или в пытках! Даже вшивый туннельный пёс и тот умирает с большей честью, в бою или на охоте. Выпал бы ему хоть малейший шанс достойно встретить смерть… Пусть Госпожа не придёт, зато не будет стыдно смотреть в глаза павшим собратьям. Но шанс он свой упустил.
«И поделом, выродок! Предал сестру, подвёл принцессу… С чего ты взял, что способен защитить хоть кого-то? Всю жизнь терпел хер Легиона в своей жопе, а тут вдруг возомнил себя борцом за справедливость. Даже девчонку не смог уберечь, а ещё мечтал освободить свой народ. Жалкая никчёмная тварь! Тварь, способная только прогибаться перед свободными и безропотно выполнять их волю».
Повозка резко дёрнулась и остановилась. Харо приложился затылком о стену, да так, что перед глазами поплыло.
— Вот говнюки! — буркнул Нудный, потирая локоть. — Могли бы поосторожнее.
— Может тебе ещё пуховую перину подстелить? — Морок насмешливо хрюкнул. — Я тут всё сосчитать пытаюсь, сколько до Регнума осталось. Три дня вроде едем.
— Четыре, — поправил Нудный.
— Сегодня ещё не закончилось, так что не в счёт.
— Хорошо, что остановились, — задумчиво проговорил Шестьдесят Седьмой. — Срать охота.
Снаружи донёсся тяжёлый топот и хруст гальки, щёлкнул замок и дверь с протяжным скрипом отворилась. Харо зажмурился от яркого света, ворвавшегося в полумрак повозки. Снова воду принесли и пожрать. За сегодня, кажется, уже второй раз.
— Твоя очередь их стеречь, — по деревянному полу глухо забухали, позвякивая пряжками. — Насмотрелся я уже на их голые задницы.
— Ты у нас сортирных дел мастер, лучше тебя никто не справится, — другой надзиратель тяжело засопел. — Ну и вонища, глаза слезятся! Эй, шлюхины выблевки, вас что, мыться не учили?
Морок обиженно фыркнул, Нудный невнятно пробормотал что-то о душевых.
— Мне б в кусты, — не унимался Шестьдесят Седьмой. — А то здесь напущу!
— Полегче, засранец, будут тебе кусты!
Конвоир помог подняться страждущему и вытолкал его к выходу. Второй выудил из огромной сумки флягу с водой и швырнул её к ногам Нудного. За ней последовали зачерствевшие ломти хлеба.
— Bene comede, псины шелудивые, — издевательски ухмыльнувшись, наёмник выпрыгнул из повозки.
Нудный придирчиво осмотрел свой паёк и брезгливо наморщил нос:
— На нём же плесень!
— А фто фначит бенекомеда? — спросил Морок с набитым ртом.
Харо внимательно наблюдал за дежурившим снаружи надзирателем. Что, если придушить ублюдка и забрать оружие? С остальными вчетвером можно кое-как справиться, а даже если не справятся, то хоть сдохнут в бою как подобает скорпионам. Мысль ему понравилась, но подняться на ноги оказалось куда сложнее, чем он предполагал. Кандалы мешали, тело сопротивлялось, будто он шёл по колено в вязком болоте, и уже после двух шагов пот с лица катился градом.
— Эй, какого чёрта ты там его оставил? — крикнул своему напарнику стражник.
— Да куда ж он денется! — донеслось в ответ.
— Ты что, мозг в борделе в залог оставил? С нас же Коннор шкуры спустит!