Ольга Ясницкая – Разжигая пламя (страница 46)

Шарпворд напряжённо черкал что-то в своём блокноте. Было заметно, что поднятая тема волновала его куда больше, чем даже ненавистный ему Юстиниан.

— Вы говорите так, будто считаете восстание справедливой карой, — он подозрительно сощурился.

— А как иначе, друг мой? Зло порождает зло. И всё, что мы творили с осквернёнными на протяжении стольких лет, не может так легко сойти нам с рук.

— То есть вы до сих пор считаете, что Урсус правильно поступал, борясь за свободу осквернённых?

— Безусловно.

Шарпворд снова отметил что-то в блокноте и тяжело вздохнул:

— Я вижу, вы человек чести, господин Максиан, но, быть может, небольшого ума. Во всяком случае, вы не настолько разумны, каким хотели бы казаться для других. Хоть вы и отказались отвечать на вопросы, я вам так скажу: ваша связь с Пером очевидна, как белый день. Вы играете с огнём, понимаете, о чём я? Ваше заступничество за осквернённых — большая ошибка.

Максиан сцепил пальцы в замок и с неприкрытым интересом посмотрел собеседнику в глаза. Что-то было в этом пареньке. Может, острый ум, та проницательность, которой и сам он обладал. Слишком уж он напоминает того молодого Максиана с горящими глазами и неуёмным желанием поменять мир вокруг себя. Возможно, стоит дать ему шанс разобраться в более важном, чем политические дрязги, в которых он ошибочно ищет истину.

— То есть проявление сочувствия и человечность, по-вашему, признаки небольшого ума? — Максиан внимательно наблюдал за реакцией газетчика.

На лице Яна проскользнуло лёгкое недоумение — он явно не ожидал подобного ответа.

— Мы с вами, господин Максиан, можем не один день фехтовать абстрактными понятиями — это не имеет значения, когда пропагандистские машины Юстиниана твердят обратное. Он оперирует конкретными фактами, пугает народ вполне реальными, ощутимыми вещами и абсолютно в этом прав… А сочувствие и человечность… Что ж, уверен, вы не лишены таковых, однако на кого они направлены? На что конкретно? Быть может, вы сочувствуете огню, который горит в вашем камине? Вы хотите, чтобы он распространился по всему дому, пока вы и ваша семья спите? Хотите, чтобы он обрёл свободу и пожрал вас?

Возмущение, сквозившее в каждом слове Шарпворда, было вполне понятным, принадлежало ему самому, но было заложено системой, как фундамент дома, как каждый кирпич в городской стене. Жаль, что такие умы принадлежат целиком и полностью гнилым убеждениям, унаследованным от предков.

Максиан кивнул, принимая позицию оппонента:

— Хотите сказать, сервусы, убирающие ваш дом и готовящие вам завтраки, ординарии, что зачищают окрестности городов от воронов, гиен и прочей нечисти, и есть та угроза, тот огонь, которого вы так боитесь? Как же вы не видите таких простых вещей?! Юстиниан — лицемер! Какие факты он вам предоставляет? Осквернённые — зло? Но при этом на это зло он ежегодно тратит целое состояние, способное прокормить несколько семей на протяжении десятка лет. И для чего? Только чтобы оросить пески Арены свежей кровью, потешить своё самолюбие.

— Когда я шёл сюда, то полагал, что у вас припасено… более острое перо, но вы колете меня тупым клинком, господин Максиан, — разочарованно протянул Шарпворд. — Я не питаю любви к так называемому королю и осуждаю его поступки. Но да, я боюсь огня! Однако не считайте, что я лишь газетчик, словоохотливый дурак. Я видел осквернённых! И знаете, что я видел? Как ни странно, я видел людей. Я видел их руки, ноги, лица, слышал их речь, ощущал их запах. Я видел, что они способны на чувства! И они мало отличаются от нас с вами, господин Максиан, верно? Однако есть в них то, что ждёт… Искра куда большего пламени, чем вы можете представить! Мои опасения вполне справедливы. Подумайте, господин Максиан, если кто-то скажет, что осквернённые зло, будет ли это реальным фактом? Они ведь не злее нас с вами, но то, что внутри них… Скверна — или называйте это, как вам заблагорассудится — их сила, способности, их наследие. Вы можете поставить свою жизнь на кон? Можете быть уверены в том, что огонь заслуживает свободы? Да, сервусы, готовящие мне завтрак, ещё не огонь. Ординарии, следящие за порядком, ещё не огонь!

Шарпворд умолк. Нервным движением спрятав обратно в карман свой блокнот, он поправил съехавшие на нос очки и бросил осуждающий взгляд:

— Но что насчёт скорпионов, господин Максиан? Вы удобно умолчали о них. Потому что вы прекрасно знаете: именно они и есть тот огонь! Пока он ещё в клетке, но вы уже провернули ключ. Природа огня в том, чтобы всё разрушать, и когда он прольётся на улицы… Вы будете тушить его? Или поливать всё вокруг маслом и смолой? В чём может выразиться свобода осквернённых, если они только и умеют, что уничтожать и убивать! Пусть их огонь сжигает дома тех, кто раздувал его пламя. Пусть сжигает их земли, их семьи, их отцов, их детей — пусть прокатится по ним самим, по коже, по лицам, по волосам! Пусть свободные не идут против ветра, который раздувает огонь, пусть они прячутся за ним и думают, что сила ветра и есть их сила, но мы-то пойдём! Верно, Максиан? К этому вы призываете? Этого вы добиваетесь? Нет, наши предки однажды уже дали свободу огню, страшному чудовищу — их огнём были технологии, оружие, уничтожившее старую землю и породившее новую, болезненную, опасную, враждебную к людям. Теперь наш огонь — это осквернённые, их сила, их затаённые желания, их стремление к свободе прижизненной или посмертной! И вы готовы дать им этому волю? Вы не страшитесь возможных последствий?

Сам того не замечая, Максиан оказался втянутым в спор, в котором в другой раз никогда не позволил бы себе участвовать.

— Никто вас, мой юный друг, ничем колоть не собирался! — фыркнул он. — Вы вооружены не хуже меня, как вижу. И ваше оружие — не слова, на которые вы слишком полагаетесь, как бы вы ни отрицали этого. Нет! Ваше оружие — страх, и им вы провоняли насквозь, и им вы пытаетесь ранить и меня, и всех, кто вам непонятен, кто мыслит в непривычном вам формате. Вы видели осквернённых, говорите? Людей в них увидели? Очень хорошо, во всяком случае, вы не так уж безнадёжны. Но вот что я вам скажу: нет, Ян, они не люди! И я рад этому! Осквернённые, в отличие от нас, не убивали младенцев, едва увидевших свет, они не клеймили детей, не порабощали и не вынуждали служить им до конца их жизни! Скорпионы, говорите? А кто их создал? Верно! Мы, люди. Мы ломаем их с самого детства, заставляем верить, что они недостойны жить среди нас. Вы когда-нибудь задумывались, что вытворяет с ними Легион? Это машина, перемалывающая их волю, создающая орудия убийства. И всё ради чего? Ради этой вашей искры! Люди ненавидят осквернённых, но не брезгуют пользоваться их способностями. Так вот бойтесь, мой друг, потому что именно мы молчаливым своим согласием позволили создать армию чудовищ, и поделом нам гореть в порождённом нами же пламени!

Шарпворд презрительно сморщил нос:

— Мой страх затрагивает гораздо больше, чем только мою жизнь. И да, я продушился им, провонял, как вы сказали. Однако сколько бы мы ни препирались и ни выясняли, от кого чем смердит, мы просто-напросто топчемся на одном месте, господин Максиан. Я шёл сюда с определённой целью и мог бы выйти из этой камеры с тем, что вы дадите мне. И почему-то я надеялся, что вы дадите мне уверенность…

— Так вот что вы ищете, Шарпворд! Уверенности в завтрашнем дне? И при этом находясь здесь, со мной, в Материнской Скорби? — Максиан расхохотался. — Какая наивность! Нет, друг мой, такой роскоши вам не видать. Как и никому из нас!

Шарпворд задумчиво нахмурился:

— Почему-то мне кажется, что вы хотите уничтожить тысячи жизней свободных лишь из чувства вины.

Чувство вины… Меткий выстрел! Вот что не давало спать десяток лет, вот чем пытался оперировать Корнут — не дурак ведь! — вот что терзает и сейчас. Вина перед дочерью. Долг, который он ей так и не отдал. Но появился шанс отплатить хотя бы толику за её страдания, на которые обрёк её своею трусостью. Жизнь Семидесятого для Твин намного важнее, так пусть мальчишка живёт!

Словно тяжёлый камень свалился с плеч Максиана. Впервые с момента последней беседы с Корнутом он почувствовал лёгкость, смог задышать полной грудью. Что ж, решение принято: пусть народ узнает и обратную сторону медали, которую король с гордостью нацепит на грудь после своей победы.

— К чёрту все эти игры, пусть будет по-вашему! Вы хотели знать, связан ли я с Пером? Да, связан! Даже больше, я один из его основателей! Для чего, спросите вы? Чтобы дать шанс осквернённым вырасти в любви и заботе, чтобы слова «мать» и «отец» не были для них пустым звуком. И знаете что? Чудовищ даже в скорпионах я не видел, зато видел их в отражении зеркала, в лицах прохожих, в сенаторах, что молятся, как те фанатики, на Кодекс Скверны, будто он защитит их от пламени! Система прогнила, Шарпворд, и гниль эту можно вычистить только огнём. Мы сами породили этих монстров, когда могли бы лелеять их искру, пустить её на благое дело! И они, свободные от ненависти и жестокости, смогли бы поднять человечество с колен!

Лицо газетчика удивлённо вытянулось. Оно то бледнело, то вспыхивало болезненным румянцем. Когда Максиан наконец умолк и, взявшись за голову, уткнулся пустым взглядом в дальний угол, Шарпворд прочистил горло и опустился рядом на голые доски: