Ольга Ярмолович – Яд материнской любви. Как мама придумывала мне болезни. Личная история о синдроме Мюнхгаузена (страница 3)
Как-то вечером, гуляя с собакой, мы с моим мужчиной прошли мимо школы, которую я окончила. Неожиданно меня посетило воспоминание:
– Смотри, поликлиника прямо напротив школы. Мне так это нравилось!
– В смысле? – недоумевал он.
– Ну, из поликлиники в школу можно быстро попасть. Дорогу перешел, и – оп – сразу в школе.
– И что? – Он все еще не понимал, о чем я говорю.
Тут я запнулась и поняла: то, что было неотъемлемой частью моего детства, для других звучало как нечто из ряда вон. У обычных детей не было в голове мыслей типа: «Успеть бы сдать кровь перед первым уроком» или «Попасть бы на прием к врачу в большую перемену». Обычные дети на переменах болтали, обменивались книжками, обедали, в конце концов, а я пыталась успеть в поликлинику.
Окончательное осознание пришло, когда я заболела коронавирусом. Чувство беспомощности, вызванное жизнью взаперти, заставило меня вспомнить, как я переживала подобное в детстве, и не раз. Я села за компьютер и начала одно за другим записывать воспоминания о болезнях, об унизительных процедурах. Спустя час окинула взглядом текст – и испытала ужас. Из всей мозаики, которую составляли больницы, лекарства, обследования, складывалась совершенно однозначная картинка: надо мной в детстве совершали насилие, как физическое, так и моральное. Следующая мысль – несмотря на это все, я смогла жить дальше, причем полной жизнью: много путешествовать, получать профессию, водить машину.
Мне очень хотелось обнять себя маленькую и рассказать ей, что, несмотря ни на что, у нас все получится, а еще – поделиться со всем миром фактом: даже ребенок, на котором ставили крест десятки врачей, чья медицинская карточка по толщине не уступала тому Большой советской энциклопедии, может жить полноценно. В какой-то момент мне даже показалось, что если я не напишу обо всем, через что прошла, то пережитое окажется напрасным.
В одной беседе, отвечая на вопрос «О чем ты хочешь написать?», я взахлеб начала говорить, что книга будет о том, как меня залечивали в детстве, как издевались надо мной во время медицинских манипуляций, как я «болела». Собеседница прервала меня очень емким и хлестким вопросом: «То есть книга будет о том, что у твоей мамы синдром Мюнхгаузена?»
В моем подсознании окончательно рухнули защитные механизмы, и мне не осталось ничего, кроме как признать то, что я и так прекрасно знала: да, похоже, у моей матери синдром Мюнхгаузена.
В чистом виде синдром Мюнхгаузена – это симулирование болезней у себя. Когда это делается в отношении детей, его называют делегированным синдромом, или синдромом Мюнхгаузена по доверенности. В том и другом случае это делается ради привлечения внимания. Что особенно важно отметить: это психическое расстройство.
В одном из материалов[3] я нашла примерный перечень признаков, указывающих на наличие синдрома, и сопоставила их со своей историей.
Признаки делегированного синдрома Мюнхгаузена
Еще как! Мама всегда ехала со мной на скорой, оставалась в больнице, бегала по врачам и привлекала их внимание, требуя, чтобы меня немедленно осмотрели. А еще мастерски насаждала чувство вины. Когда я говорила, что мне плохо, больно, страшно, хочется домой, ответ был один: «Радуйся, что меня вообще к тебе пустили. Я в детстве одна лежала в больницах – так что терпи!»
Более чем! Иногда даже настолько подробно, что складывалось впечатление, будто это у нее что-то болит, а не у меня. Тогда я, конечно же, этого не замечала. О чем-то задумалась я, только когда в мои 24 года мама посещала со мной гинекологов, по которым я скиталась в надежде забеременеть. Однажды, когда я начала отвечать на вопрос, какие у меня месячные, мама перебила меня: «Нет, все совсем не так, давай лучше я расскажу!» Взрослый человек утверждал, что знает про мои месячные больше, чем я сама. В тот момент я мягко настояла на своем, и маленькое зерно сомнения закралось мне в голову. Ему только предстояло прорасти.
Мама – врач, и этим все сказано.
Снова в точку! Бывало, я ложилась в больницу с периодичностью раз в два месяца, и абсолютно точно не проходило и года, чтобы я хоть пару раз не уехала на скорой. Иногда мое пребывание в стационаре затягивалось на месяц.
Такое тоже часто случалось. Я была своеобразной медицинской загадкой, которую с большим энтузиазмом рвались отгадывать врачи. Правда, только поначалу. По мне можно было писать сценарий «Доктора Хауса»! Симптомы совершенно разных болезней, странная сыпь или боль, необъяснимые результаты анализов. Туманные диагнозы, которые все чаще шли с пометкой «под вопросом».
Мне действительно становилось лучше в больницах. Мама радостно сообщала всем, что я Близнецы – и всегда лучше поправляюсь в коллективе. Доподлинно неизвестно, дело в гороскопах или в том, что в больнице фактор, из-за которого я заболевала, отступал. Проще говоря, мама переставала меня травить и мне становилось легче. Возможно, это просто совпадение.
Один такой случай я помню совершенно точно. Мне ставили диагноз «опухоль головного мозга», который был, естественно, под вопросом. После двух недель в больнице меня наконец-то отпустили домой на выходные. В воскресенье мне резко стало плохо, и меня срочно повезли обратно.
Таких фактов у меня нет. Анализ крови сложно подменить, а о подмене каких-то других своих анализов я не знала.
Этого я тоже не припомню. Но, безусловно, мне, как ребенку, рассказывали далеко не все.
Это бывало, и не раз. «Сдать, а потом еще раз пересдать все анализы» – был чуть ли не девиз моего детства.
Папа отстранился от моих бесконечных проблем со здоровьем. Иногда он даже использовал слово «придури́т» в отношении того, что со мной происходило. В чем-то он был точно прав.
Таких фактов у меня тоже нет.
Тут мне нечем козырять, я единственный ребенок в семье. Если уж по-честному, то более пристального рассмотрения заслуживает вопрос о болезнях самой мамы, но об этом мы поговорим отдельно.
В статье сказано, что наличия трех-четырех пунктов достаточно, чтобы присмотреться к семье внимательнее. Если их больше, диагноз становится крайне вероятным. В моем случае можно констатировать девять совпадений из тринадцати. Выводы напрашиваются сами собой.
Хорошая новость заключается в том, – и я напоминаю себе о ней каждый день, – что я выкарабкалась. Раз я смогла, то это точно возможно. Для тех, кто сейчас проходит через нечто подобное, тех, кто в детстве прошел через тот же ад, тех, кто пытается отличить заботу от болезни и кто стремится найти, на что опереться в поисках подтверждения своей нормальности, – для вас я расскажу историю о том, как я выживала и в конечном итоге выжила.
Это у вас наследственное
Первый ошибочный диагноз
Отмотаем еще немного назад, до 1961 г., и констатируем, что моя мама тоже выросла в семье врачей. Бабушка училась в интернатуре, когда родила дочь. Затем она стала психиатром, к слову, сама, скорее всего, имея тревожное расстройство. Маме было два года, когда бабушка, застукав дедушку с молодой (хотя куда моложе? Бабушке было 23) буфетчицей, развелась и обрушила всю свою тревожность на маму.
Судя по известным мне историям, мама в детстве лежала в больницах одна. Это происходило не оттого, что бабушка не хотела быть с дочкой, – родителей в ту пору банально не пускали. Такие были порядки в СССР.
Как вы уже знаете, в детстве маму лечили гормональной терапией. Ей было около пяти лет, когда врачи поставили диагноз, связанный с эндокринными проблемами (какими точно, я не знаю) и назначили лечение гормонами. Результатом стало то, что совершенно нормальный ребенок превратился в колобка с пухлыми щечками и вторым подбородком. Увы, с лишним весом мама уже не справилась никогда.