Ольга Ярмолович – Яд материнской любви. Как мама придумывала мне болезни. Личная история о синдроме Мюнхгаузена (страница 2)

Если за первую неделю я выяснила, как организовывать похороны, то вторую была занята поиском контактов сиделок. Мать перевели в обычную палату, я дозвонилась до врача бабушки, который говорил о хорошем прогнозе, и я стала готовиться забрать их обеих из больницы.

Подвешенное состояние, в котором ты не знаешь, по какому сценарию все пойдет, душит. Оно как будто сковывает, не оставляя места для маневра, и ты, словно в метро в час пик, можешь только ждать – зажатый со всех сторон толпой, – когда же поезд доедет до твоей остановки.

В то утро я наконец-то договорилась с собой. Я приняла, насколько это вообще было возможно, что ситуация сложная и быстро не разрешится. Я напомнила себе, что жизнь у меня одна и, пока ничего не происходит, можно и пожить. Первый раз за две недели я приехала на работу в приподнятом настроении. В голове были планы, в душе – даже некоторая легкость и уверенность, что все разрешится. Именно тогда и поступил звонок, которого я так боялась. Звонил бабушкин врач: сообщить, что она умерла. Причина смерти – резко развившаяся дыхательная недостаточность на фоне ковида. Спасти ее не смогли. Шок и эмоции от этого известия я не могу сравнить ни с чем. Ощущение было, словно плечи зажали в тиски, в горле встал ком и тяжело вздохнуть, следом накатила безумная тоска. Слез не было. После объяснений врача, наполненных медицинскими терминами, все, что я смогла спросить у него, – это:

– Что я должна сделать?

А делать что-то особенное в этой ситуации, оказывается, и не нужно. Необходимо всего лишь приехать в морг – а там уже все по накатанной – один заказ-наряд, другой. Ритуальное агентство тут же, соседняя дверь от морга.

– Гроб закрытый или открытый? Отпевание будете заказывать? Певчие девять тысяч рублей. Кремировать или хоронить? Гроб эконом или бизнес? В крематорий сами поедете? А в ЗАГС?

Казалось бы, стандартные вопросы, но у меня было ощущение, что я на экзамене, а предыдущую неделю вместо подготовки шаталась по барам и возвращалась домой под утро. Сейчас я могу сделать только один вывод: готовым к этому быть совершенно невозможно, даже если специально настраиваться на худшее. А еще, когда принимаешь все решения в одиночку, непременно чувствуешь, что сделал что-то не так. Не тот гроб, не та одежда, не так все было организовано. Как будто недостаточно постарался, а где-то и вовсе сэкономил. Даже мысль о том, что похороны для живых, а не для мертвых, не помогала.

Мать выписали через неделю. Лежачую, с раком молочной железы, метастазами в легких и полным нежеланием ложиться в хоспис. Она так долго шла к этому диагнозу, так усиленно его добивалась, и вот наконец-то у нее получилось. Сейчас кажется, что, достигнув цели, мать наконец поняла: это совсем не то, чего она хотела.

Но что-то я начала с конца…

Пролог

Что у вас в анамнезе?

– Объясните суду, почему двадцать лет все было хорошо, и вдруг такая трагедия?

– Извините, господин судья, двадцать лет длилась трагедия, и только теперь все должно быть хорошо!

Я родилась в семье врачей в 1988 г. Мое появление на свет стало для всех медицинским чудом. Маме диагностировали бесплодие, которое было следствием неудачного гормонального лечения в детстве. Однажды она приехала в Тверь из Латвии на очередное обследование, в ходе которого ей сообщили о беременности. Чуть меньше чем через девять месяцев родилась я.

Мама, бабушка и прабабушка были врачами. Прабабушка первая в семье получила высшее образование, даже защитила диссертацию. Кто знает, как бы сложилась моя жизнь, если бы она стала, скажем, искусствоведом? Но она стала врачом. Следом за ней подвиг повторила бабушка, а потом и мама. Стоматолог, психиатр и терапевт. Все безумно мнительные, в каждом чихе видящие аллергию, в каждом 37,2 ℃ – менингит, а в каждом порезе – перспективу заражения крови.

Свою первую болячку я прихватила вместе с выпиской из роддома – стафилококк. Естественно, сама я ничего не помню и узнала об инфекции при бесчисленных повторениях моего анамнеза мамой. Но в моем подсознании записалось: первая болезнь случилась уже на первом месяце жизни.

Мне было полгода, когда мы с мамой возвращались в Латвию, где служил папа. По пути из аэропорта меня укачало и начало рвать. В служебную часть меня привезли уже без сознания.

Дальше рассказываю историю, которую знаю только со слов. Врач в латышской больнице утверждал, что со мной все в порядке и я просто сплю. Мама думала иначе.

– Реб'ьонок спит! – говорил он с характерным акцентом.

– Ребенок в коме! – настаивала мама.

У латышских врачей есть привычка втыкать в карман халата использованную иглу от шприца. Была она и у этого доктора. Мама выдернула иглу и воткнула в меня. Я полностью проигнорировала это мероприятие.

– Ребенок спит?! – с яростью спросила мама.

После этой выходки врач понял, что с моей матерью лучше не спорить, и согласился поставить мне капельницу. Через какое-то время я пришла в чувство и наглядно продемонстрировала, как веду себя, когда не нахожусь в коме.

Конечно, не обошлось без семейного врачебного консилиума, и меня начали усиленно обследовать. Как итог – диагноз: ацетонемический синдром, что-то связанное с уровнем сахара в крови, но не относящееся к диабету. Практическая рекомендация была следующая: если от меня пахнет ацетоном, надо выпить глюкозы, ну, или съесть сахара.

Мое утро лет до шести начиналось с фразы: «А ну-ка дыхни!» – и употребления глюкозы. Как следствие, у меня испортились зубы, но об этом позже.

До 17 лет я побывала в больницах десятки раз с самыми разнообразными диагнозами. Если собрать их все, выйдет медицинская энциклопедия, а если суммировать все время, проведенное в больницах, – получатся года. История осложняется тем, что у меня удивительно хорошая память. Кто-то другой давно бы вытеснил травматичные воспоминания. Более того, вытеснение – вполне естественный процесс, но я помню всё.

Этот сериал советуют одним из первых по запросу «Фильмы о синдроме Мюнхгаузена». Но когда я первый раз села смотреть этот сериал, даже не подозревала, что он о синдроме Мюнхгаузена. Мой запрос в Google выглядел в духе: сериалы про жизнь. Меня зацепили красивые съемки, актерский состав и сама идея мини-сериала, который можно посмотреть за выходные.

Долгие годы скитания мамы со мной по больницам я воспринимала как подвиг, а ее слова о том, что она положила на это жизнь, вызывали острое чувство вины. Если бы однажды Google не посоветовал мне посмотреть сериал «Острые предметы»[1], думаю, сейчас я бы рассказывала свою историю иначе, так как продолжила бы пребывать в иллюзиях.

История крутится вокруг убийств двух девушек-подростков, и основная интрига – в том, кто преступник. Однако есть в этом сериале то, что важно для нас с вами. В седьмой серии звучат слова: «Делегированный синдром Мюнхгаузена». По сюжету фильма, одной из героинь никак не могли поставить диагноз. Ее бесконечно таскали по больницам, обследовали, лечили, но ни одну из болезней не могли подтвердить наверняка. Я смотрела, как полицейский листает историю болезни, а медсестра в этот момент произносит: «Ее гоняли по кругу – разные врачи, разные диагнозы: болезнь Крона, учащенное сердцебиение, респираторные проблемы, проблемы с ЖКТ. Только подозрения на заболевания, ничто не подтверждалось».

Вначале меня накрыла невидимая пелена дежавю. Стоп… Это же так похоже на мое детство! Как будто я переместилась с дивана, на котором сидела и смотрела сериал, в кабинет врача. Я на кушетке, мама на стуле, за столом доктор перечисляет вслух мои диагнозы. Потом бросает взгляд на меня, пытаясь понять, может ли все перечисленное быть у одного ребенка, и разводит руками в безуспешной попытке объяснить новые симптомы.

– Врачебный ребенок, – произносит он. – У врачей дети часто болеют.

Мама подхватывает, хватаясь за эту фразу, как за спасительную веревку:

– Да, да, врачебный ребенок, это точно.

Все жду слов доктора: что нужно делать, чтобы выздороветь. Но он не говорит, и мы почему-то уходим.

Я вернулась в реальность, поставила фильм на паузу и, с третьей попытки разблокировав телефон, залезла в «Википедию».

«Под делегированным синдромом Мюнхгаузена, или синдромом Мюнхгаузена по доверенности, понимают такой вид симулятивного расстройства, при котором родители или лица, их замещающие, намеренно вызывают у ребенка или уязвимого взрослого человека (например, инвалида) болезненные состояния или выдумывают их, чтобы обратиться за медицинской помощью»[2]. Проще говоря, матери придумывают болезни своим детям и залечивают их.

Я замерла и примерила прочитанное на свое детство. Все настолько созвучно, что страшно было согласиться с этим: неужели это касается и меня? Только в 30 лет, когда я стала самостоятельной и абсолютно независимой от семьи, в мою голову впервые пришла мысль: то, что происходило в моем детстве, не было нормальным. Впрочем, дальше этого мысли не пошли. Требовалось время, чтобы свыкнуться с осознанием.

Различают несколько форм синдрома Мюнхгаузена: простой и делегированный (или «по доверенности»). В первом случае человек придумывает болезни для себя, иногда даже специально наносит себе увечья, а во втором – приписывает заболевания подконтрольному человеку, чаще всего ребенку, реже – инвалиду или пожилому родителю. Недавно стали выделять еще одну форму – онлайн-Мюнхгаузен, подразумевая людей, которые жалуются на несуществующие болезни в интернете.