Ольга Ворон – Путь в невесомости (страница 2)
— Скир, Киф! Вы чего тут?
— А они, Ал, знакомятся с местными! Ищут кого-нибудь для увеселения!
— Неудачная шутка, Тир! Рядом с павшими. Извинись или…
— Я? Извиняться? Да пошёл ты!
— Ты!
— Стоп, ребята, — Командир!
Двое, только что готовые к сшибке, демонстративно отвернулись друг от друга. Подошедший декан взглянул на них с досадой. И один за другим бойцы отвели взгляды.
Десятник кивнул на шахту:
— Видели? Их там тысячи! А сколько соберут с других планет? Я вот думаю…
Он подошёл к обрыву и схватился за свешивающийся лоскут перекрытия. Посмотрел вниз. Темнота оскалилась. Закачались саркофаги. Девять ярусов вниз. Почти тридцать метров. Заполнены смертью и обидой. Обидой на живых…
— Я думаю, что очень много умерших. Больше, чем по сводкам.
Ты прав, декан. Но так было всегда. Преуменьшая опасности, мы унижаем смерть и страх делаем пороком. Иначе — женщины не будут рожать, предполагая детям судьбу воинов, а мужи не станут, захлёбываясь в оре, рваться в атаку. Всего лишь цифры. Цифры, изменяющие суть. Они абстрактны как разломы в стене или палки в руках. Единицы, нули… Замажь одну трещинку слева или справа, подложи одну ветку к уже лежащим — тут же поменяются взгляды и идеи станут иными. Люди зависят от абстракций. Независимые от них — распоряжаются. Этот мир — уменьшение одних цифр и увеличение других.
— Война затягивается, командир…
— Нет, Ал. Думаю, что война затягивает…
Я с трудом открыл глаза и посмотрел в центр мостика. Шар управления мягко пульсировал.
— Проверка контура слежения прошла успешно, Даяр, — сообщил корабль.
— Спасибо, Снег. Замкни его на мне.
Вспышка в глазах, яркая пульсация в висках и мир обретает многослойность.
Оскаливаюсь. Теперь боль станет постоянной. Плата за то, чтобы слышать самый тихий шёпот и самую громкую мысль. Немую молитву и оборванный стон.
Я вошёл в кают-компанию, когда приборы уже легли на стол. Четверо пехотинцев взломали код «погребка» и теперь с нетерпением заказывали вина. Декан в обсуждении марок не участвовал. Он сидел за столом и мрачно рассматривал экран персонального офицерского анализатора. Несложно сосредоточиться на контуре слежения и узнать, что его заинтересовало, но я не стал этого делать.
— Вечер добрый.
Солдаты спешно вытянулись, закрывая спинами панель «раздатки». Декан поднялся из-за стола. Стремительно выключил анализатор — гибкие пластины экрана и клавиатуры втянулись в потёртый, опалённый пенал прибора. Правильно. Офицер не должен давать заглядывать себе через плечо.
— На ужин присоединюсь к вам. — Оповестил я до того, как декан успел поприветствовать и предложить разделить трапезу. До хруста стиснув зубы, офицер сделал приглашающий жест. Я опустился на предложенное место и, замерев, стал ждать начала. Он также сел и застыл изваянием. Суетились, раскладывая тарелки, только бойцы.
Выставив блюда и сев по местам, солдаты напряглись. Декан молча взял с раздатки бутылку и поставил на стол. Я остался безучастен. Окружающие вздохнули свободнее.
Над тарелками витал пряный пар, в бокалах дрожало вино, салфетки сминались в нервных руках.
Декан не выдержал:
— Отец причастный, снизойдите к грешникам и помолитесь с нами.
Глаз он так и не поднял. И хорошо. Полагаю, что болото кипело, подогреваемое пробуждающимся вулканом. Я вздохнул, откинул капюшон и свёл кончики пальцев. Солдаты с готовностью сложили руки в молитвенные жесты. Взгляды их, натолкнувшись на мою обезображенную голову, тут же разбежались. Только декан не взглянул и не прянул.
— Бог мой! Жизнь хороша! Пусть будет так! И подольше, — провозгласил я, подобрал рукава и принялся за еду.
Солдаты переглянулись, осмысляя странную молитву. Декан поднял глаза. Увидел, вздрогнул, но взгляда не отвёл. Видимо, моя голова-головёшка не настолько уродлива для него. Мне же до сих пор противны случайные отражения черепа, из-за шрамов и ожогов подобного грецкому ореху. Офицер подумал, кивнул и взялся за вилку. Солдаты тоже не замешкались.
— Вы лаконичны, отец причастный.
Конечно, хоть кто-то из них не смог удержаться от попытки завести разговор. Кто же это? Ах, да. Киф. Лоялен к Миссии. Верующий секты Золотого Догмата. Потомственный военный. Вот уже два года — принцип. Вероятно, после награждения переведут в ряд ветеранов.
Я пожал плечами:
— Бог не дебил, ему можно не разжёвывать.
Солдаты снова переглянулись. Тайком ухмыльнулись.
— Вы служили? — спросил Киф о том, что наверняка интересовало всех.
— Легион «Орёл», — отозвался я и потянулся к ближайшему бокалу. Забрал прямо из-под протянутой руки берсерка Тира. Забрал, как кажется, неторопливо, но его ладонь впустую хватанула воздух. Декан неуловимо напрягся. Боец насуплено полез за следующей бутылкой.
Вино сурово. В вине — полынь. Таким только поминать. И мне есть — кого.
Ужин тянется, словно церемония посвящения, так же муторно и долго. Пустеют бокалы и блюда. И теперь, когда главное сказано, моя цель — уйти до того, как они поймут. До того, как протянется меж нами связующая нить родства душ. До того, как почувствую боль будущей ампутации…
— Добро пожаловать на кладбище! — рывком поднялся я из-за стола.
Кивнул и ушёл.
Контур свербит в висках при усилии восприятия охватить мир корабля одним чувством присутствия. За спиной остаются молчание и напряжение.
— Легион «Орёл», — задумчиво покрутил вилку декан. — Уничтожен пять лет назад в мясорубке на Виване. Живых не осталось.
— Видимо, осталось, — флегматично ответил Ал.
«Белый снег», созданный для планетных легионов, огромен для пяти человек, тысяч трупов и одного Харона. И — слишком тесен.
Образ Хиевы дрожит в капсуле света над столом. Она улыбается и жеманно поводит плечами. Тогда она не хотела делать слайд, полагая, что выглядит несовершенно. Глупая… Красота женщины не в том, как она выглядит, а в том, как любит.
«Миссия с прискорбием сообщает всем причастным, что бывший центурион легиона „Орёл“ Кир Сот, героически погиб при…».
Речь не складывается. Не достаёт сил набрать зёрна слов так, чтобы рассказать о себе тем, кто не знает, и промолчать тем, кто помнит. Мешает постоянное жужжание в ушах разговоров и излишне громких мыслей «барсов». Возможно, я смог бы настроиться, если бы они не трепали моё имя. Раздвоенность сознания ограничивает возможности. Поморщившись, полностью перевожу внимание на контур. Настало время…
— Представляешь, какая здесь система заглушки допотопная?! Внутренняя связь просто ушла! Сколько не бился, чтобы хоть маркировку скафандров видеть — глушит, зараза!
— Не горячись, Киф. Либо мы сдуреем от шума движков, либо недельку не будем чуять и слышать друг друга. Тяжело без связи, но я предпочту остаться разумным.
— Ага, Скир, но декан мне таких горячих всыпет, если к вечеру связи не будет! Он итак весь на нервах здесь. Катафалк — та ещё задница! Говорят, в неспокойные рейсы и Хароны на базу прилетают свихнувшимися…
— Ты поменьше слушай, что трепят! И спать спокойнее будешь!
— Ага, а ты помнишь, что вообще-то рекомендуется не пользоваться катафалком для перевозок пассажиров? И что даже Пророки с катушек слетают, когда приходится сопровождать грузы?
— Пророки — люди с особой чувствительностью, Киф. Один на миллион. А мы с тобой — нормальные люди. Не дрейфь.
…Браво, Киф и Скир! Достойная осмотрительность и неторопливость суждений.
Контур задрожал, перенося внимание на каюту декана…
— Разрешите?
— Входи, Ал.
— Мы с Тиром проверили отсеки. Сканирование жизни не выявило. Кроме нас и Харона, тут только мёртвые.
— Но тебя что-то напрягает.
— Больше десяти тысяч трупов, декан! Три планетарных десантных легиона. А под Поршем официально был только «Барс».
— Возможно, сперва катафалк забрал павших с других планет системы.
— Позвольте откровенно, декан! «Белый Снег» шёл от Империи вместе с «Барсом». И всё время прождал в порту. До самого Порша! Наши потери, конечно, занижены в сводках, но не до такой степени! Два варианта. Либо на планете проходило несколько параллельных высадок, либо «Снег» давно летает с телами на борту.
…Браво, Ал! Стратег-статист третьего класса. А нужно — высшего! Заслужено. Нетрудно сделать вывод, имея данные. Сложно их собирать. Шляться по отсекам и считать брикеты с телами, чувствуя взгляд в спину…
— Хорошо, Ал. Отдыхай.