Ольга Власова – Титус, наследник Сан-Маринский (страница 9)
«Во дела! – с содроганием подумал Титус. – Действительно, топором не вырубишь».
Пролетела еще пара часов, может, больше. Он корпел над бумагой, лишь изредка отрывая глаза от строчек и рисунков. В один из таких моментов Титус внезапно осознал, что вот-вот наступят сумерки. Мысль эта поразила его. Натянув по-быстрому ботинки и даже не завязав шнурки, он стремглав выскочил из комнаты и со всех ног побежал на смотровую площадку, пытаясь опередить заходящее солнце. Где-то на полпути, в одном из полутемных переходов, остановился как вкопанный, а потом закричал дурным голосом:
– Мюллер! Мюллер! Монету! Быстрее!
Титус не сомневался, что будет услышан. И действительно, вскоре за спиной послышалось тяжелое дыхание слуги.
– Вот, сир, – сказал он, с усмешкой отсчитывая Титусу три золотые монеты с профилем наследника. – Даю сразу про запас. Вы ведь теперь часто бегать туда будете? Я же говорил – начинать трудно, а потом как по маслу пойдет… Только осторожней, не поскользнитесь на лестнице, ради всего святого….
Но Титус был уже далеко и не слышал старика. Через минуту, распутав хитрые сплетения коридоров замка, он выскочил на улицу и начал карабкаться в гору с такой быстротой, словно за ним гналась свора собак. Рука крепко сжимала ребристые монеты, а в голове стучала одна-единственная мысль: а вдруг и вправду сбылось все, о чем написал?
«Двести семьдесят пять, двести семьдесят шесть, двести семьдесят…» – считал про себя Титус ступеньки башни, хотя на этот раз бесконечная лестница давалась ему несравнимо легче. Вот он уже стоит в одной рубашке на пронизывающем ветру в самой высокой точке герцогства Сан-Маринского и дрожащей рукой пытается засунуть монету в подзорную трубу… Вот раздался легкий щелчок, и его глаз, широко раскрытый от нетерпения и волнения, прильнул к окуляру…
Хотя Титус уже не сомневался в том, что перо действительно необычное, с какими-то загадочными, необъяснимыми наукой свойствами, увиденное сразило его наповал. «Все, все совпадает! Море, башни города, даже, кажется, крохотный корабль в гавани…» – как в горячке шептал он, лихорадочно обводя подзорной трубой горизонт и обнаруживая там и здесь, что мир заметно преобразился. Оторвавшись наконец от окуляра, почувствовал себя так, словно, жестоко мучимый жарой и жаждой, залез в холодный, чистый источник и пил, пил, чувствуя, что ни в чем другом, а только в этой безумно вкусной воде и есть настоящая истина жизни… Его начала бить мелкая дрожь, лоб стал горячим, во рту, несмотря на мысли о воде, пересохло так, что небо давило на язык. Не головой, а чем-то еще наследник наконец осознал, чем именно одарил его Архивариус.
ТЕПЕРЬ ОН МОЖЕТ ВСЁ.
Обессиленный попыткой осмыслить это открытие, вместить его в себя, Титус сполз по холодной металлической треноге и уткнулся носом в шершавую плиту. Так он пролежал, наверное, с полчаса. Сверху начал накрапывать легкий дождик, но наследник даже не шелохнулся. Боялся опять посмотреть вокруг и еще раз убедиться в могуществе пера.
– Вы бы встали, сударь. Хоть вы теперь и того… но заболеть все равно можете.
Что-то теплое и большое накрыло Титуса со спины. Одеяло. Сразу стало легче. Но не от одеяла, а от того, что рядом был еще кто-то, с кем можно обсудить последние события в своей жизни.
– Спасибо, Мюллер, – слабо простонал Титус, медленно, как после тяжелого удара по голове, поднимаясь на ноги. – Я… я не могу понять… Я никто, Мюллер. Я просто человек! Обыкновенный человек из мяса и костей, которых через полсотни лет не будет и в помине… Почему меня привезли сюда? Дали… эту штуку? С ней же можно весь мир перевернуть, Мюллер… Что мне с этим надо делать? Я ничего не понимаю, Мюллер, ничего не понимаю…
Титус жаловался и стенал всю обратную дорогу, пока старый слуга, бережно обняв наследника Сан-Маринского за плечи, вел его по скользкой каменной лестнице вниз.
– Ладно, ладно вам, сударь, – хрипло дышал Титусу в ухо Мюллер вместо ответа. – Вы скоро привыкните. К этому быстро привыкают.
Мюллер оказался прав. После то ли обеда, то ли ужина, который Титус провел в полном одиночестве в огромной зале, его опять как магнитом потянуло к столу, где он бросил, оборвав рукопись на полуслове диковинной закорючкой, свое драгоценное перо. Наследник писал до самой ночи, торопясь закончить первую, вступительную главу рукописи именно сегодня. Слова стремительно вылетали из-под пера и разбегались по белой странице. Дрожь в коленях и головокружение уже не беспокоили его. Титус знал наверняка – как он напишет, так оно и случится.
6. Брат его высочества
Прошло всего несколько дней, и жизнь в герцогстве Сан-Маринском полностью преобразилась. Перо писало, чернила ложились на бумагу, высыхали и неизменно превращались в людей, предметы или фантастические, один невообразимее другого закаты: череда голубого, алого и золотого, растворенная в фигурных, причудливых облаках.
– Да вы, сир, просто художник, а не писатель! – без тени лести сказал как-то вечером Мюллер, собирая с рабочего стола наследника многочисленные грязные чашки из-под чая и случайно заглядевшись в окно.
На западе, где остывшее до сочного багрового оттенка солнце уже почти скатилось за горизонт, красовался уходящий в бесконечность ряд венчающих одна другую воздушных арок, собранных из легких перистых облаков и подкрашенных закатом в темно-лиловый цвет. В самом конце этой небесной аллеи сиял серебристый, необыкновенно тонкий месяц. А вокруг, на синеватом еще небе, загорались редкой россыпью первые звезды.
– Спасибо, старина, – так же искренне ответил Титус, с удовольствием рассматривая из-за спины слуги очередное, придуманное час назад творение. – Будь так добр, отнеси вот эти книги в библиотеку. Я их уже, э-э-э… прочитал.
Последнее наследник произнес, широко зевнув и рассеянно кивая при том на стопку приключенческих романов и старых летописей, изученных им за последние дни. Титус часами штудировал манускрипты, с упорством ботаника-студента выуживая из них все новые детали, что с зеркальной точностью должны были воссоздать в рукописи прекрасную рыцарскую эпоху. Нет нужды говорить о том, что и сам он внешне сильно преобразился. Засунув с тяжелым вздохом в какой-то ларь джинсы, переоделся вместо того в облегающие шерстяные штаны, тонкую льняную рубашку и короткую стеганую куртку – ярко-голубую, под цвет глаз. Мюллер, помогая справиться с непривычной коже и телу одеждой, как китайский болванчик, все время одобрительно кивал и заодно приговаривал:
– Главное в вашем деле, сир, – это вжиться в образ. Нельзя писать о чем-то понаслышке или вообще из собственных фантазий. Конечно, сейчас поразвелось много таких писак, но это точно не искусство… Так что вам, сир, одна дорога – стать настоящим сеньором…
Придворные, коих развелось под сотню, обращались к Титусу не иначе как «светлость» и «высочество». Наследник, странное дело, уже не замечал этого, равно как и не вспоминал об обещанных «демократических реформах». Светлость и светлость. Значит, так и надо. Утро теперь начиналось с бестолковых криков петухов и зычных голосов крестьян, чуть свет привозивших в замок зелень, мясо, молоко и рыбу на телегах, безбожно громыхавших деревянными колесами по вымощенной камнем дороге. В семь часов стражники с алебардами открывали ворота, и толпа фермеров, нараспев расхваливая свой товар, заполняла замковый дворик, где поджидавший крестьян Мюллер затевал беспощадную торговлю за каждый медный пятак.
– Жадные, ой жадные нынче пошли крестьяне. Весь голос на них сорвал. Вы бы, сударь, их того… пощедрее сделали, что ли, – сокрушался Мюллер, отчитываясь перед Титусом о растраченных деньгах. – Или вообще пусть даром привозят, в качестве подати. Вы же как-никак знатный, всеми уважаемый сеньор. Да еще по совместительству их создатель…
В общем, все на первый взгляд шло своим чередом и куда-то направлялось. Тем не менее Титус, уже переживший первый шок от обладания пером, не строил иллюзий и трезво понимал: все это по большому счету лишь прелюдия той книги, которую предстоит написать. Самая легкая, начальная часть работы. Собственно сам сюжет продвигался через пень-колоду. А если говорить откровенно, то вообще никак не продвигался. От деталей быта пора уже было переходить к героям, которые станут олицетворением этого сурового, но справедливого мира. Однако чтение бесчисленных рыцарских романов никак не вдохновляло наследника на то, чтобы измыслить оригинальные характеры. А без героев не клеился и сюжет. «В нормальной жизни все наоборот, – тоскливо размышлял Титус, сидя за письменным столом и задумчиво подкидывая, как это делал прежде Архивариус, Волшебное перо на ладони. – Персонажей списывают с живых людей. Здесь же сначала должны явиться в мир персонажи, а только вслед за ними последовать живые люди». Сам он, к своему стыду, никак не мог заставить себя поверить в то, что вышедшие из-под Волшебного пера эпизодические фигуры слуг, крестьян и стражников такие же настоящие, полноценные создания, как и он сам. С одной стороны, конечно, вели они себя совершенно по-человечески: ели, спали, создавали союзы, плели интриги, славили наследника. Но Титуса не оставляло полубрезгливое ощущение, что придворные на самом деле вылеплены из некоего волшебного телесного цвета пластилина, а потом ночью тайком привезены в замок. Он даже почти не помнил их вычурных имен вроде Базилио или Лопес, которые сам же и придумывал в рукописи.