Ольга Власова – Титус, наследник Сан-Маринский (страница 38)
Где-то на полпути к замку фургон нагнал остальную часть передвижного театра, там же решили устроить часовой привал, свернув с дороги на опушку молодого, только оперившегося соснового леска. На траве расстелили куски холста, выложили дорожный перекус – вчерашний хлеб, сыр и несколько жареных куриц. Потом актеры, разбившись на пары, начали повторять роли для пьесы, а Титус, которого тянуло побыть одному, тихонько отошел обратно к дороге и улегся в траву, словно занырнул на дно мелкого, сплошь заросшего водорослями пруда. Он надеялся скрыться от всего и всех, но, напротив, сразу попал в иной, невидимый сверху, но плотно, до самых краев забитый обитателями микромир. Здесь в избытке наблюдались все те же хлопоты, нередко встречались драмы и даже трагедии. Сначала муравьи таскали мимо носа Титуса соломинки, вызывая умиление пресловутой деловитостью, но вслед за тем в поле зрения явилась целая рыжая процессия, что, как катафалк, увлекала своим потоком огромного черного жука – неподвижного, видимо уже парализованного ядом. Титус захотел было его спасти, но тут же подумал, что жук, во-первых, уже наверняка мертв и, во-вторых, вмешательство в природные законы вступит в противоречие с чем-то обязательным, что управляет всем вокруг, нарушит негласный священный обет, который дают живые существа в обмен на жизнь. Может статься, Архивариус точно так же рассматривает сейчас их повозки с заоблачных высей, и любое его действие – вроде бы на стороне добра – будет выглядеть так же дико, как если бы Титус отнял у муравьев их законную добычу. Припомнился похожий на медведя пьяница из «Рая для усталого путника», вопрошающий небеса о человеческих бедах. «Чем я, ничтожная букашка, могу расстроить всемогущего создателя? Разве сам пялюсь все время на букашек, что ползают у меня под ногами?» Почему монах был так уверен, что они совсем не букашки у творца под ногами? И расстояние между ними вовсе не такое, как между Титусом и вот этими муравьями? Он снова долго разглядывал муравьев, которые казались совершенными в своем знании, куда надо бежать и что делать в каждый момент времени. Тоже пришло желание – забыть обо всем, стать частичкой этой жизни, ни хорошей, ни плохой, заполненной исключительно делами, расписанной от начала и до конца законами природы. Превратиться в козявку, которая в любой момент времени знает, причем вовсе не из головы, чем себя занять. По чьей блажи человека взяли и вытащили из столь идеального круговорота, где каждому расписана его роль?
«А вот и доказательство того, что мы не козявки, – подумалось ему. – Козявка в отличие от меня не может желать быть не козявкой. У меня же есть выбор. Я могу стать наследником Сан-Маринским, козявкой, вообще кем захочу».
Кто-то тронул его за рукав. То был Марк – он жевал соломинку и глядел почему-то в сторону.
– Пора. Мы выступаем.
Спустя час Титус увидел замок – высоко-высоко, на вершине темного конуса горы возник призрачный силуэт, похожий скорее на живое существо, гигантскую хищную птицу. Видение не запустило никакого эха внутри, не отозвалось болью, сожалением или, напротив, радостью. Возможно, мелькнула мысль, это оттого, что перед ним одни только стены и ничего больше. Архивариус пребывает непонятно где, Мюллер, очевидно, тоже не остался прислуживать двойнику. К воротам театральный обоз подполз уже после полудня, когда небесные весы начали склоняться к западу. Из каменной арки, украшенной щитом «Добро пожаловать!», выглядывал длинный пыльный хвост повозок и карет. Часть из них пропускали внутрь крепостной стены, большинство же распрягали прямо у стен, где была выстроена временная конюшня с навесом, поильней и кормушками. Продвигалась очередь медленно: желающих проехать в замок подробно опрашивали и заодно досматривали.
– Мы… п… п… приглашены его си… си… сиятельством для представления новейшего произведения поэтического искусства… – ожидаемо скис у ворот Шекспирус, что из-за болотного цвета лица сильно смахивал на ожившего утопленника. – Си… сия постановка…
Стражник замотал головой, словно отгоняя противную муху.
– Какая сисия? Адское пекло, говори проще! Ни слова не понимаю!
– Сия… сия… трагедия… – литератор, казалось, доживал последние мгновения на этом свете и уже не в силах был связать одно слово с другим.
– Мы артисты театра, – торопливо перебил его Марк, поглядывая на Титуса. – Приехали повеселить герцога и гостей пьесой о конце света.
– Вот теперь ясно, – расслабился стражник и шумно высморкался на землю. – Есть в списке артисты, кастелян?
Отступив в сторону, он открыл им похожего на мартышку юркого старикашку в коричневом кафтане, стоявшего за облезлой переносной конторкой.
– Артисты… – заблеял кастелян, водя пальцем по свисающему к земле бумажному свитку. – Где они у меня тут… А вот! Всего десять человек и три повозки с реквизитом, которые надо пропустить в замок. Пьеса «Четыре всадника», повествующая о кончине рода человеческого в пасти чудища по имени Левиафан…
Стражник заставил вылезти всех из повозок. Их пересчитали и каждому задали вопрос, кого он собирается изображать на сцене.
– Чудище, – буркнул наследник, стараясь смотреть в землю.
– Чудище, – спокойно сказал Марк, разглядывая стражу своими ясными, потусторонними глазами.
– Чу… чудище, – пробормотал последним Павлис.
– Разве в представлении будет три чудища? – искренне поразился кастелян. – В описании пьесы есть только одно!
– Одно – но притом весьма большое. Представляешь, каким оно должно быть, чтобы сожрать всех людей до единого? – резонно возразил Марк.
Начали досмотр повозок. Шекспирус затрясся, словно в лихорадке, выстукивал зубами чечетку, невнятно бормотал что-то – возможно, молитвы. Титус нежно приобнял его, наблюдая за стражниками. Те, кажется, уже изрядно устали к этому часу. Осматривали фургоны без особого рвения, тем паче что очередь из экипажей сзади постоянно росла. И все же обратили внимание на эти чертовы ящики!
– А это что такое?
Шекспирус отключился, тяжело повиснув на руке у Титуса. Марк, перехватив взгляд наследника, сместился на пару шагов и тоже дружески приобнял лишившегося чувств литератора.
– Машина, – спокойно ответил между тем Титус.
– Что?
– Машина для Бога. Он тоже будет участвовать в представлении.
Стражник мелко перекрестился, резко задернул полог.
– Проезжайте! Наш герцог сильно охоч до машин…
Бесчувственного Шекспируса молча закинули в фургон, и процессия наконец проследовала дальше. Миновали ворота, через которые наследник был позорно изгнан из замка три года назад. Титус вновь не смог нащупать в себе прежних болей и обид. Те рассосались без следа.
По другую сторону стены было плотно, шумно и бестолково. Повозки и экипажи, которым разрешали проехать в замок, ставили рядами в одном конце замкового двора, люди теснились в другом. Зажатая стенами толпа почти сплошь состояла из родовитых и зажиточных горожан, что, понятное дело, не очень-то привыкли к подобному обращению. Лица выглядели или рассерженными, или унылыми, в толпе то и дело вспыхивали ссоры. Актеры нашли кое-как место для повозок, распрягли уставших лошадей и отвели их на конюшню. Начали перетаскивать реквизит на только что сколоченную, пахнущую свежеобструганным деревом сцену, откуда со скандалом пришлось согнать десяток-другой гостей.
– Фургон поставил, где договаривались, – отчитался Марк, вернувшись с конюшни. – Леон застолбил нам место еще с утра.
Уже смеркалось, когда двери пиршественного зала наконец-то распахнулись – с руганью и криками тех, кого толпа во время ожидания к ним прижала и кому теперь пришлось потесниться. Из раскрытого входа на полутемную площадь обрушился сноп чисто-белого, похожего на электрический, света. Черная, бесформенная живая масса в ответ забурлила и начала втягиваться в сияющее пятно входа, где тут же бесследно исчезала, будто сгорая в печной топке. Преодолевая границу между тьмой и ярким светом, гости чувствовали себя подобно таракану, попавшему в световое пятно фонарика на темной кухне. Казалось, в один миг все недостатки и изъяны, как внешние, так и внутренние, вдруг стали не просто очевидны – выпуклы для окружающих. Потому, вероятно, многие неосознанно вжимали голову в плечи и начинали испуганно оглядывать собственный наряд. Когда Титус, в свою очередь, тоже вступил в зал, он наконец понял, каким образом удавалось получить столь ослепительное освещение. Множество огромных, в человеческий рост, стеклянных ламп были расставлены на верхней галерее отремонтированного после пожара зала. С помощью хитроумной системы зеркал свет стократно усиливался и обрушивался вниз, напоминая световую лавину, извергаемую прожекторами на стадионе. Почти утопленные в ней, гости нерешительно проходили к длинным столам, застланным белоснежными скатертями и заставленным утварью, – и здесь их вновь оглушали собственным ничтожеством.
– Неужто серебро? – выдохнул поблизости от Титуса какой-то знатный городской торгаш в свежайшем, с иголочки пурпурном кафтане. – Каждому гостю, без разницы, какого сословия, по серебряному прибору! Да еще хрусталь!
Перешептываясь в таком вот духе и цокая языками, все кое-как расселись. Прошло минут десять вязкого, неуютного ожидания, потом с галереи раздались торжественные звуки труб, похожие на крики слонов в брачный период.