Ольга Валяева – Предназначение быть мамой (страница 124)

Вариант первый: разозлиться, что матери отдохнуть не дают, сорваться — и лечь спать. Викинг в таком раскладе точно пойдет играть один.

Вариант второй: подсунуть ему мультик или еще что-то отвлекающее, что займет его на время моего сна (иногда я так и делаю).

Вариант третий: «Да ну его, этот сон: ко мне пришел любимый сын!»

В тот день я выбрала третий вариант. И хочу рассказать почему. Какая мысль вихрем пронеслась в моей голове, оставив после себя след тугой тишины. Смотрю я на своего второго сына. Ему тогда было четыре — а сейчас шесть. Он такой маленький и при этом уже такой большой. По огромным любимым мной глазам вижу — в творческом полете. На голове пакет, руки — крылья. Он летит! И одна часть меня уже начала ныть: «Ну дайте мне поспа-а-а-ать! Ну да-а-а-айте!» А другая часть так трезво говорит: «Через двадцать лет никто из них не будет мне мешать спать».

И это чувство похоже на отрезвление. Через двадцать лет они действительно уже займутся своей жизнью и, как и мы когда-то, будут просить у нас, родителей, возможности жить отдельно, самим. Они не будут шуметь, ломать все, драться, кидаться едой, пачкать меня и мою одежду непонятно чем. Не будут портить мои прически, «заставлять» меня носить исключительно платья для кормления грудью, не будут рисовать на обоях. Да, через двадцать лет я смогу лечь спать тогда, когда хочу, и встать тогда, когда пожелаю. У меня будет свобода есть то, что хочу я. И много чего другого. Но!

Через двадцать лет никто из них не будет так зацеловывать мое лицо по утрам. Никто из них не будет так забавно целовать мне руку, приглашая на танец на кухне, никто из них не назовет меня принцессой и не защитит от какого-то страшного монстра. Никого из них я уже не смогу взять на ручки, прижать к груди, укачать на руках, спеть колыбельную. Никому из них это будет не нужно. Как и наши вырезания печенья, кроватная борьба, шапки и усы из пены, прятки в шкафу, ночные объятия, утренние объятия, дневные объятия… Все это останется для нас с ними в прошлом — прекрасном, но прошлом.

Я знаю, как ведут себя с мамами двадцатилетние дядьки: им уже не так приятно быть обнятыми мамой и ею же обласканными. Хотя мать и любит сына точно так же, ей приходится сдерживаться, чтобы не нарушить его территории, не потревожить, не обидеть. Это нормальный ход жизни. Так было у всех, так будет у меня. Да что далеко ходить: нашему старшему сейчас десять, и он сейчас живет с нами вместе, но уже какой-то своей жизнью. Отделяясь понемногу. Взрослея.

Пройдет всего каких-то двадцать лет. Никто из них уже не будет нуждаться во мне. Они будут жить своей жизнью, где я не буду активным действующим лицом — лишь зрителем. Я смогу лишь наблюдать, что они сделают с той жизнью, которая пришла к ним через меня. И вспоминать все то, что было когда-то двадцать лет назад. То есть сегодня и сейчас.

Буду ли я жалеть о той минуте своей жизни, когда я досыпала «недоспатое»? Буду ли я радоваться тому, сколько времени и сил я потратила на работу или какую-то бесполезную деятельность? И буду ли я довольна тем, что, пока они были на моих руках, я не обнимала и не целовала их каждую секунду? Будет ли ценно для меня через двадцать лет, в каком возрасте они ушли спать в свои кровати? Ведь в двадцать лет они сто процентов будут спать отдельно и уже точно не притопают утром, не прижмутся холодными пятками к моему животу. Будет ли что-то значить для меня, как они спали, как резались их зубы, как болели их животы? Или же я буду вспоминать, как они помещались в папиных ладошках, как смешно гулили, как ели мамино молочко, доверчиво прижавшись всем маленьким телом?

Однажды они вырастут, и можно будет спать сколько хочется и когда хочется. Но зачем лишать себя удовольствия сейчас? Стоит ли это того, чтобы так торопить драгоценное время: время, когда мы вместе, когда мы важны друг для друга, когда мы можем любить? Я наступаю снова и снова на мелкие детали конструктора по ночам, когда иду укрывать их одеялами. Это больно, но быстро забывается. А вот их сопящие милые личики со мной всегда.

Снова и снова утром я обнимаю холодненького ребенка, который прибежал погреться в нашу кровать. Снова и снова я откладываю свои «очень важные дела» ради того, чтобы испечь с ними печенье или просто вместе полежать, поиграть, поговорить. Снова и снова я целую их пяточки и щечки, повторяю каждому о том, как я их люблю. Потому что второго шанса у меня не будет уже никогда.

Я никогда не смогу снова стать мамой этого конкретного ребенка, не смогу переписать нашу с ним историю, не смогу вернуться, отмотать, исправить. Не смогу «долюбить» и «добаловать». А написать еще одну книгу — смогу. И через двадцать лет, и через сорок: здесь чем дальше, тем больше материала, больше информации, мыслей.

Это вдохновляет меня снова и снова улыбаться и читать им вслух книгу вместо того, чтобы ныть и пытаться уснуть. Это не самопожертвование. Это инвестиция в будущее. В мое счастливое будущее, где мне будет что вспомнить. И их, я надеюсь, счастливое будущее. Потому как человеку, который чувствует себя любимым, жить проще.

Об истинных ценностях

Мы мастера иллюзии. Мы сами часто пребываем в ней и еще и пытаемся обмануть других. Почти все, у кого есть дети, говорят о том, как для них дети важны и как много они значат. Что семья — это их главная ценность.

Звучит красиво. Но не очень понятно: если для всех дети — такая ценность, то почему детей в семьях так мало? И почему дети не особо счастливые, впрочем, как и сами родители, которые об этом постоянно говорят? Почему тогда мы с детьми проводим меньше всего времени, стараясь спихнуть их в детский сад или бабушкам?

С моей подругой мы решили провести такой эксперимент. У нее двое детей, и она говорит, что дети — самое важное в ее жизни. Она правда их любит. Тогда мы решили посчитать, сколько времени она с ними проводит — и чем занимает всю остальную часть дня. Весь день она, как мы и договорились, вела записи, стараясь вести себя как обычно, не пытаясь подделать результаты. В итоге получилось, что восемь-девять часов в день у нее занимает работа, еще часа два — дорога туда и обратно. Утром она убегает, когда дети еще спят: максимум успевает поцеловать их. Вечером у нее есть целый час до того, как они лягут спать. И что она в это время делает? Она убирает квартиру и готовит еду на следующий день. Может еще заглянуть мельком в дневник старшего.

В итоге в обычный день дети получали от нее десятиминутную сказку перед сном — и все. Еще поцелуй утром, три-четыре звонка по телефону в течение дня. Для чистоты эксперимента мы решили проанализировать и ее воскресенье. Но оказалось, что в воскресенье детей всегда забирает бабушка. А она занимается уборкой, шопингом, встречами с подругами, иногда даже успевает пообщаться с мужем. А с детьми — те же десять минут вечером.

— Но я же работаю ради них! — подвела она итоги, чуть ли не плача, хотя я ни в чем ее не обвиняла.

— Во-первых, у тебя все-таки есть муж, помнишь? А во-вторых, детям-то это нужно? Ты их спросила об этом? — ответила я очень осторожно.

— Недавно младший ребенок нарисовал картину в детском садике. Он назвал ее «Когда мама бросит свою работу». На ней мы все вместе в парке… — и дальше мне уже было не нужно ей ничего объяснять, она все поняла.

Как же так получается, что дети для нас — самые важные, но внимания и времени получают меньше всех? Может быть, мы просто сами себя обманываем? Мы знаем, что было бы правильно, если бы они оказались на первом месте. Но по факту собственные удовольствия, мысли и работа для нас намного больше значат, чем их глаза и игры.

Проблема не в том, что мы их не любим. Скорее, мы не считаем время, проведенное с ними, полезным. Важным считается что-то другое, что мы делаем для них: оплата за их школы, лагеря, отпуска, игрушки. Но правда ли все это столь существенно?

Часто мы не знаем, что вместе с ними можно делать, а если и знаем, то иногда эти занятия кажутся нам бесполезными. Что полезного в том, что я сорок раз буду больным, а ребенок — доктором? Что полезного в том, чтобы возить туда-сюда машинки? Собирать сто раз один и тот же пазл или строить очередной дом? Избы-то все так же полыхают, а кони скачут и скачут. А я занимаюсь какой-то ерундой.

Нам вечно мало времени, его всегда ни на что не хватает. Все время не до детей. Как минимум — не до игр с ними. И мы просим их подождать: ведь раз их дела для нас менее важны, значит, можно их отложить на время. Подожди, подожди, потом, сейчас вот умную статью напишу, вот сейчас вкусный обед приготовлю, вот сейчас научу тебя читать и писать, вот сделаю из тебя человека… а ребенок растет. И однажды, когда мы закончим все дела и будем готовы к тому, чтобы поговорить и поиграть с ним, он уже женится (или замуж выйдет).

Мы не готовы отдавать внимание своим детям: даже находясь с ними рядом, мы будем мысленно где-то на работе или же в телевизоре. Или же можем в это же время писать SMS и проверять социальные сети. Поэтому, даже будучи вместе с детьми физически, на самом деле мы — отсутствуем. Нас нет, потому как и нашего внимания «здесь и сейчас» нет. А нужно ли ребенку только тело его родителя, ум и душа которого находятся далеко от него?