Ольга Триллинг – Кира (страница 7)

Он задержал ее маленькую, крепкую ладошку в своей руке и сказал:

– Рад тебя видеть. Ты сегодня необыкновенно красива.

– Спасибо, Яша.

Это «Яша» прозвучало мягко, совершенно непривычно для их отношений и растопило ледяную стену отчуждения.

– Лена, Леночка, – волнуясь, торопливо начал говорить Яков. – Я хочу тебе сказать сейчас очень важное для меня. Я бы никогда не решился, никогда, понимаешь, сказать тебе, что ты для меня значишь. Я, быть может, только сейчас и обнаружил в себе это, я даже не знаю, как это назвать. Но я вдруг ощутил в себе страх за тебя, мне мучительно думать, что я тебя подставляю под удар. Молчи, ничего не говори. Слушай. Ты должна понять, что я сам, сам опасаюсь Ивана. Я не уверен, что мы оба на правильном пути. Я сегодня утром долго размышлял, кто я есть. Я размышлял над своими поступками, над своим статусом в вашей среде. Да, я знаю, я слепой и ничтожный человек, боящийся признаться в своих слабостях. Да, я всегда знал, что я не так хорошо воспитан и образован, как ты, как Рим, как Артём. В вас есть то, что раздражает таких, как я. Что мы можем противопоставить вам? Только наше пренебрежение ко всему тому, что вы делаете и делаете лучше нас. Да, да, это правда, – остановил он нетерпеливый жест Елены. – И, пожалуйста, не перебивай меня. То, что я скажу теперь, я уже никогда и никому не скажу. И я не переменюсь, Лена. Я всегда буду таким, какой я есть. Даже если я перечитаю все, что читала ты. Ведь дело в том, что все надо вкладывать в человека с самого раннего детства, как прививки против болезней: сказки Пушкина, стихи Жуковского, Державина или Лермонтова и их поэмы – это прививка против пошлости и серости.

Нас много таких, как я. Мы не видели с детства ничего, кроме грубости и нищеты. Ты вот мечтала стать художницей с детства. А я мечтал о тишине, покое и куске хлеба, в архитектуру я, знаешь, как попал? Я им говорю, у меня таланта нет, а они мне: «Какой к черту талант?! Нам архитекторы из наших нужны, из рабочей среды. Выучишься, талант и появится». Я и пошел, и выучился, и понимаю, что только революция дала мне возможность встать рядом с вами. И я буду ей служить верно! Возможно, только мои дети и достигнут вашей человеческой высоты…

Он замолчал.

Елена была потрясена. Этот всегда во все встревающий Яков, навязчивый и глуповатый, этот Яков способен на такую глубину чувств?

– Знаешь, Яша, повод для нашей встречи трагический, но я рада, что смогла лучше тебя узнать. И еще я рада, что ты оказался человеком. Спасибо тебе.

Они стояли, крепко держась за руки, словно заряжая друг друга такой необходимой им сейчас энергией.

– Яков, брат! Смотрю и глазам своим не верю, – воскликнул высокий молодой человек, вышедший из притормозившей машины. – Ах, ну ты и хитрец же. Подумать только, наш аскет, наш женоненавистник и с такой красавицей! Смотрю и думаю: что это за пара такая влюбленная? Ну, Яков! Ну, что ты стоишь? Познакомь меня с девушкой.

Растерявшийся от такой неожиданной встречи Яков засуетился.

– Яков, не нервничай, – насмешливо продолжал Иван, разглядывая Елену.

Она решительно протянула ему руку, Иван ловко перехватил ее пальцы и галантно раскланялся. Яков фыркнул и покрутил головой.

– Елена, – улыбнувшись, представилась девушка.

– Иван.

Оба внимательно разглядывали друг друга:

– «Пожалуй, красив, – подумала Елена. – Худощав, но крепок. Хорошо сложен. Короткая фигурная стрижка сделана хорошим мастером. Одет со вкусом. В лице ничего такого, чтобы выдавало в нем монстра или брутального психопата».

– «Хороша, ничего не скажешь. Что она нашла в Якове? – мысленно изумлялся Иван. – Не понимаю».

Затянувшуюся было паузу, становящуюся уже неловкой, прервал Яков:

– Мама нас ждет. Идем, Иван! Леночка, конечно, с нами, – это не был вопрос, это было утверждение.

– Конечно, с вами! – тряхнув кудрями, засмеялась Елена.

Ей стало легко и весело. Грановские, да и Яков, так пугали ее, так предостерегали от встречи с Иваном, что она внутренне была готова увидеть нечто ужасное, уродливое. А он, вот он, нормальный человек, даже более чем приятный, и с ним определенно возможен диалог.

Уже войдя в квартиру и пропустив вперед Ивана, навстречу к которому бросилась маленькая седая женщина, Яков, придержав Елену за локоть, сказал:

– Не обольщайся, будь осторожна!

Стол был накрыт празднично, по-русски традиционно: гости приглашены на воскресный чай, а попали на пир с множеством различных салатов и холодных закусок. И уж, конечно, вот она, тоже традиционная бутылочка с вишневой наливкой. За таким столом сидят целый день, разговоры ведут, медленно наливочку тянут. А уж чай-то придет позже, да с пирогами, шанежками и бубликами, на всякий вкус.

В комнате стоял возбуждающий аппетит запах, и вообще было очень уютно и чистенько.

– Мама, посмотри на нашего тихоню Якова. Я уверен, ты ведь тоже ничего не знала о Елене. Нет же?

Мать счастливо улыбалась и гладила Елену по руке. Ситуация была невероятно неловкая и требовала разъяснения, но у Елены не хватало духу сказать, что они просто сокурсники, товарищи по учебе и не больше.

Яков хмурился и тоже молчал. Зато все время говорил Иван. Он подшучивал над Яковом, вспоминая забавные ситуации из детства. Постепенно заговорили о Ленинграде, о будущем города.

– Вот вы, архитекторы. Что бы вы сделали прежде всего? Стали бы вы что-либо менять в архитектуре города?

– Зачем же сразу и менять? – заволновалась Елена.

– Как же, как же? Ленинград теперь революционный город. Дух мятежный в нем живет. Это теперь не тронный город царственных фамилий. Везде дворцы, храмы, будто так и ждут своих свергнутых народом хозяев. Меня это раздражает. Теперь город Великого Ленина! И архитектура должна быть соответствующей. Мы нуждаемся в других символах!

– Как же тогда быть с историей Государства Российского?! Когда каждый его победный шаг и был отмечен возведением храмов или памятников. И, кстати сказать, вся эта красота форм, пропорций, гармоничного сочетания с окружающей природой и архитектурой, эта гордость создана руками простого народа. Это же памятники в честь русского зодчества! – пылко говорила Елена.

– Ух, как горячо! – потягивая наливку, небрежно произнес Иван. – А скажите-ка, голубушка, кто строил Исаакий? Русский зодчий? А? Француз, не так ли?

– О Господи! – с досадой произнесла Елена. – Иван, вы же умный человек. Ну, вы же не можете не понимать, что никакая культура не может существовать изолированно от мировой культуры с ее огромным опытом мастерства в строительстве. Слияние многих направлений обогащает любое творчество, будь это архитектура или другое искусство. И не имеет значения, кто строил, важно, во имя чего было построено.

– Во имя чего? Во имя Государя Императора? – лениво спрашивал Иван.

– Нет! Нет! Во славу мужества, таланта и долготерпимости русского народа. Да! Именно так и не иначе.

Щеки Елены пылали, ей казалось, ее доводы неубедительны. Она была недовольна собой.

Иван молча крутил пустую рюмку в руках. Яков суетился, передвигая тарелки на столе, а мать, влюбленно оглядывая сына, сидела притихшая и робеющая перед этими, казавшимися ей непостижимо умными молодыми людьми.

– Ну, что же, подведем итог неожиданно разгоревшегося спору, как я понял, вы против новых революционных символов?

Яков, поперхнувшись, закашлялся.

– Нет, новые символы придут, но они должны быть достойными своих предшественников.

– И, тем не менее, я не услышал от вас ответа, Елена. Вы – за? Или вы против новых символов?

Яков не выдержал и раздраженно заметил:

– Как раз Елена побольше других сделала для создания нового социалистического искусства. Не говори, что ты не слышал о ее выставке про героев гражданской войны. Она имела огромный успех, о ней писали в газетах, даже в «Комсомолке!»

Иван знал об этой выставке. По линии НКВД именно он курировал деятельность творческой молодежи. Без его одобрения Елена не смогла бы встретиться ни с одним из Героев.

– А другие? Значит, другие молодые архитекторы думают иначе? Я правильно понял?

Лицо его не изменило выражения. Казалось, он был совершенно равнодушен к этой теме разговора, принявшей неожиданно опасный оборот, и Елена это почувствовала.

Она выдержала паузу и уверенно сказала:

– Мы все поклоняемся истинно высокому искусству и возьмем в основу все, что обогатит и прославит наш народ. И так думают все наши друзья.

В дверь комнаты кто-то осторожно постучал. Мать, которой уже порядочно наскучил этот спор, кинулась к двери. Пришла соседка, напомнила о пироге, который еще сидел в печи.

– Ах, ты Господи, курья моя голова. Забыла, совсем забыла про пирог-то, – сказала она и исчезла за дверью.

Пирог оказался на славу. Он пыхтел, еще сохраняя тепло печи, зарумяненная корочка была невероятно аппетитна. Молодые люди оживились, спор, казалось, был забыт. Иван разрезал пирог, который вздыхал при каждом прикосновении ножа и безжизненно оседал, очутившись на тарелке.

Все стали вспоминать, какие пироги, когда и где удались, и вообще разговор принял гастрономическое направление. Разрумянившаяся от стопочки наливки и от горячего пирога хозяйка весело угощала своих гостей. Иван подшучивал над матерью, над ее вечной озабоченностью, как бы посытнее всех накормить. Елена смеялась, только Яков хмуро молчал и казался недовольным.