Ольга Толстова – От севера до Побережья (страница 2)

Алонсо всё ещё не мог вспоминать о них, не ощущая всё те же обожание или страх.

Войдя в деревню, Алонсо почуял слабый, но уже отталкивающий запах. И чем меньше оставалось до кабака, тем сильнее и гуще становилась эта вонь, к ней добавлялись всё новые нотки: приторная сладость, гниение, сера, горелая плоть, экскременты, уксус, вяленое кабанье мясо, жмых, засыхающая человечья кровь – совсем немного.

Алонсо морщил нос, не понимая, что же это такое. Любопытство разгоралось, и справиться с ним было непросто; нормальный человек прошёл бы мимо, но хищнику всё нужно знать. Знание – залог выживания.

Запах был повсюду, но сильнее всего несло со двора кабака. Обогнув здание, Алонсо наткнулся на прикрытую рогожей большую яму в земле. И прежде чем успел понять, что делает, наклонился и, сгорая от любопытства, приподнял край рогожи.

Делать этого точно не стоило: вонь ударила в нос так мощно, что он отшатнулся, согнулся пополам и закашлялся, чувствуя себя оглушённым. «Дрянь, – думал он, – какая же дрянь, туда хоть труп скинь, он перегниёт, и никто ничего не заметит». И зачем только нужно было туда заглядывать, проклятое любопытство хищника, у него давно уже нет своей территории, почему же его по-прежнему так тянет изучать всё вокруг?

Он старался отдышаться, хотя это было непросто: запах, пусть и ослабленный, всё равно висел в воздухе. И Алонсо, пожалуй, догадывался, что ж там такое: очередная безумная попытка воспроизвести сказочный «бальзам хозяев», что, по слухам, даровал им долгую жизнь, молодость и силу, залечивал любые раны, исцелял все болезни. Откуда местным беднягам знать, что́ это было и ка́к на самом деле работало. «Надеюсь, они это хотя бы не едят», – подумал Алонсо, сплёвывая. Зато теперь он знает, с кем имеет дело. Очередная деревенька, замкнутая на самой себе и свихнувшаяся на вере в то, что раньше было лучше. На севере таких полно, а все попытки Капитолия хоть что-то сделать для этих людей закончились ничем. За последний год Алонсо натыкался на безумие и похуже ямы с гнилью, но всё равно: терпеть мерзкий запах, ползущий по деревне, будет непросто.

– Тут редко увидишь капитолийских охотников, – сказал хозяин кабака, ставя перед ним стакан и кувшин с водой. – Вам точно не принести чего покрепче?

– Я слышал, охотники мощно пьют, – поддержал его кто-то. – Поставь им бочонок, выпьют бочонок. Два – так два. Бражка, водка, пиво – всё им едино, всё сгодится.

Алонсо скосил глаза на говорящего – худого мужика с ручками-спичками, вытянутым лицом, кожа на котором собиралась в нелепые складки. Нос торчал среди них как волнорез.

Кроме этого типа, самого Алонсо и хозяина, в крошечном зале на четыре стола было ещё семеро – наверное, вся местная публика. Как кабак вообще выживал?

Напротив мужика, озабоченного пьянством охотников, сидели трое почти неразличимых парней, без всяких сомнений, братьев. Круглолицые, смуглые, с полными губами и чёрными глазами, они изучали Алонсо, одной рукой вцепившись каждый в свой стакан, а второй держась за край стола. Они были так похожи даже в движениях, что, казалось, это у него троится в глазах.

Ещё четверо расселись вдоль стойки и теперь вывернулись, разглядывая чужака. Он же не увидел в них ничего примечательного, такие же неинтересные и побитые жизнью, как и их деревенька. Неопределённый цвет глаз, серые волосы, усталые лица, грязь, навеки застрявшая под ногтями и сыплющаяся на пол с подошв, когда те скользили по перекладинам высоких стульев.

И сам хозяин – высокий и крупный, с широкими плечами и большой круглой головой. Глубокие залысины тянутся от висков к макушке, жидкие и тонкие волосы аккуратно причёсаны, подбородок как будто выставлен вперёд, то ли нарочно, чтобы подчеркнуть, что хозяин вовсе не робеет перед важным гостем, то ли просто по привычке. И серые глаза, внимательные и цепкие. В зале со стенами из старого тёмного дерева, скреплённого металлическими скобами, он казался атлантом, подпирающим низкий чёрный потолок.

Все эти люди, даже сам хозяин, были одеты так, что Алонсо в запылённом дорожном костюме – удобные плотные штаны, тёплая куртка и высокие ботинки, показался сам себе франтом. И ещё все они пахли той же дрянью, что перегнивала в яме за кабаком, наверное, и правда постоянно ею мазались. Их собственные телесные запахи едва пробивались через её вонь.

– Принесите ужин, – коротко ответил Алонсо, игнорируя худого мужика. – Всё равно что.

Хозяин кивнул и скрылся на кухне.

– Хотя у них тут пост, – сказал кто-то из братьев, ни к кому как будто не обращаясь. – У охотников-то. Но нас они всё равно обходят стороной.

– Точно, и я слышал, – обрадовался худой. – Только это форпост. Такая крепость. Со стеной, складом оружия и погребами. А в погребах, говорят, бочек немерено.

– Это в городе на юге, – сказал другой брат. – Или около него.

Алонсо мысленно сделал зарубку: всё-таки опасаться встречи с охотником стоило. В памяти компаса ближайший город на юге значился как урочище, но Капитолий мог устроить рядом опорный пост.

– Им тут нечего делать. Охотники охотятся, – подал голос кто-то от стойки. – Они всегда охотятся на старых хозяев.

– Да их и не осталось, поди, – отмахнулся худой, быстро разворачиваясь лицом к говорящему. – Все давно померли. А тех, кто не померли, тех в зоопарке держат столичном. За деньги показывают.

– На части их порубили, что ты мелешь! – зло откликнулся другой человек у стойки, кажется, самый старый из всех. – В Капитолий свозят трупы хозяев или их самих, живых, если находят. Хотя редко теперь находят живых. И там в подвалах разбирают тела на части и пускают в оборот. Волосы – тем, кто хочет избавиться от ревматизма. Женскую утробу – от бесплодия. Сушёные херы – от нестоячки. Печень – от желчи.

– А сердце для вечной жизни, – поддержали его братья чуть ли не хором. Старик кивнул и перевёл взгляд на худого. Тот задумался, потом неуверенно продолжил:

– Если много дашь денег, то можно докоснуться до любой части тела хозяина. И исцелиться! – Он бросил горделивый взгляд в сторону стойки. – А на волосах и ногтях можно пиво настаивать.

– Ну ты и урод, такое сказануть, – отрезал первый брат. Два других согласно заворчали.

– Жалко хозяев, – вздохнул третий человек у стойки. – Они заботились о своих.

Это замечание вызвало бурю негодования у остальных. Человек повысил голос:

– А вот мой прапрадед ещё служил у хозяев! У самого́ старого Лоренара, далеко отсюда, на самом севере. Так он рассказывал, как его однажды прихватило – живот как огнём горел и кровь полилась из кишок, так хозяин сам лично дал ему бутылку с бальзамом и велел пить, пока не пройдёт, – он уже кричал, потому что остальные не сдавались, называя его дураком и хозяйской хавкой. – И он пил! И жил потом сто лет! А теперь мы как живём?!

Они все как будто и забыли, что тут рядом с ними сидит чужак. Алонсо с трудом сдерживался, слушая их перепалку. Больше всего ему хотелось вскочить, рыча и скаля зубы, и раскидать этих жалких невежд, дегенератов, вырожденцев, посмевших рассуждать о том, чего не понимают. Что они могли знать о прошлом, утонувшем в слухах и мрачных сказках, или настоящем – о жизни в зоопарке, о мародёрах, убивающих и разбирающих на части его народ, и даже об охотниках? Алонсо не питал к ним любви, но отдавал им должное: они пытались всё исправить, исходя из своего искажённого понимания, но это было хоть что-то.

Он почувствовал, что должен выбраться из провонявшего гнилью кабака, пока не сорвался и не выдал себя. Подрагивая от ярости, он подчёркнуто осторожно отодвинул стул, поднимаясь, и медленно дошёл до выхода. За его спиной люди продолжали кричать, оскорбляя друг друга и приводя нелепые доводы. Никто как будто не заметил, что гость исчез.

Снаружи ему стало получше. Никаких криков, и воздух чуть посвежее: да, та же дикая вонь от ямы с перегноем, но ещё и запах осеннего леса и сырой земли. Этим почти можно было дышать.

И он глубоко вздохнул несколько раз, стараясь придавить ярость, загнать её на глубину и думая, что слишком давно занимается этим – загоняет эмоции на глубину. Притворяется кем-то другим.

Хотелось бы ему снова вернуть старое время? Он уже давно понял, что нет. Но и новое ему не нравилось. Как будто мир предлагал его племени либо царить на вершине, превращаясь в зверей, пожирающих собственных детёнышей, либо падать на самое дно и самим становиться пищей для нового вида, для горе-победителей, прозябающих в нищете, опутанных ностальгией по времени, когда реки текли волшебным бальзамом.

Должна была существовать середина. Даже Капитолий – единственное место, где цивилизация не умерла, не мог предложить ничего лучше зоопарка. Убежище? Да. Жизнь за решёткой. А за её пределами – озверевшие жадные муравьи, и муравьём вне Капитолия может оказаться любой человек, с виду безобидный. Кто знает, что спит в глубине его головы, какие последствия древних и не очень экспериментов он носит в себе.

Можно жить в Капитолии, ходить по его улицам – вместе со свободными, иными людьми. Вот только тогда придётся стать частью этого нового общества, приносить пользу, как они говорят. Алонсо усмехнулся, обнажив клыки: кто из его собратьев умеет приносить пользу? В зоопарке хотя бы кормят сытно и делать не надо ничего. Волкам такое по нраву.