Ольга Толмачева – Тихий гул небес (страница 5)

Вечер длинный, томный.

Спустя время, являлись ворчуны на кухню из заточения Тянулись к чайнику, к огоньку. Гремели посудой.

Возвращались в дом прежние мир и покой.

Слово за слово, вновь улыбки, смех.

И звонкий голосок жены снова медом разливался по комнатам. Журчал ручеек.

После плотного завтрака старик шел на кладбище навестить Тамарушку.

Дрон видел, как на небольшом пятачке земли, отведенной под могилу, мужчина по-хозяйски налаживал быт. Посадил березку, приспособил к ограде столик, втиснул в угол скамью, на которой сидел, отдыхая от хлопот. Грустил.

Летом кусты кизильника пышно разрастались и вставали стеной, скрывая могилу от посторонних глаз, а осенью принаряжались плодами-белыми горошинами. Казалось, кто-то, проходя мимо, бросил на ветки горсть леденцов.

Повернувшись лицом в сторону города, старику казалось, что он на отдыхе в санатории.

Зимой у Василия Ивановича появлялись заботы иного порядка: приходилось чистить от снега узкий проход к могиле от насыпи, отбивать лед с калитки, а весной, когда сходили грунтовые воды, он принимался укреплять фундамент ограды, поднимал завалившийся крест. Красил лавочку и стол, заботился о цветах. И эта суета занимала все его бесполезное свободное время.

Старик знал, что придет время, когда и его душа найдет рай в этом месте. Поэтому, хлопоча о растениях, загодя позаботился о том, чтобы могильщикам не составило большого труда внедриться в земное чрево – на пустом лоскуте посадил лишь траву. Определившись с местом погребения для себя, старик немого повеселел. Жизнь стала намного понятней.

ПРИЯТНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

Днем Василий Иванович находил себе занятия. Мысль о старухе с косой посещала его лишь глухой ночью, когда не щадил сон или от тоски стенала грудь. Пугала не смерть, а приближение к роковой черте, за которой – темнота и неизвестность.

Он пытался увидеть себя в ином измерении – по ту сторону бытия, в котором, как утверждают люди сведущие, в эфир повсеместно разлиты любовь и блаженство. Старался вообразить себя вне себя – отдельно от одряхлевшего, предательски ненадежного тела. Силился представить, но не мог.

Слепо, безотчетно отдаться потоку веры без оглядки на разум, не выходило. То, что жизнь вдруг в одночасье покинет его, принималось с трудом. Был, страдал, плакал, чувствовал, возмущался – и вдруг все исчезнет?! Ничего этого нет?

Что-то должно быть взамен, рассуждал Василий Иванович. Иное – но что? Голова шла кругом, мозг кипел, но долгожданный ответ, изводящий его, так и не приходил. Лишь повышалось кровяное давление.

Тогда он придумал, что смерть – это сон или путешествие, а может быть, перемена времени года. Путь вперед, к неуловимому горизонту, стал похожим на ожидание холодов.

Осознание близкого рубежа перестало мучить его. Появились иные заботы, ведь человек практичный готовится к морозам с лета: утепляет на зиму подпол, забивает рамы ватой и тряпками от сквозняков, загружает на хранение в погреб картошку.

Исход стал легок и понятен, словно кто-то шепнул старику, что смерть – и не смерть вовсе, не пустота, не бездействие, не безвоздушный эфир. Он совсем-то не исчезнет, не пропадет, он двинется в увлекательный путь.

В том месте, куда ему предстояло отбыть, жили знакомые люди – будто бы уехали утренним рейсом. В то далекое старика манила любимая – что лучше долгожданного свидания?

Поездка сулила переживания, подобные тем, что он испытывал, будучи молодым. К примеру, вспоминалось о путешествии в Крым.

И вот в мечтах, как наяву, старик снова пил дурман разнотравья. Вдыхая прохладный бриз моря, ловил лицом терпкую соленую пыль.

Поводил плечами, вспоминая дряблыми мышцами былую силу крепких натруженных рук, о которые разбивались тяжелые волны. Из глубины прохладного сада призывной мелодией звучал нежный смех. Жена, увлекая старика за собой, звала танцевать под белые звезды. И они, оглушенные треском цикад, изнывая от любви и зноя, без устали предавались ласкам, а их остро, бессовестно жгла луна.

Собственная смерть, похожая на поездку к морю, открывала для старика приятные перспективы.

Человеку организованному, привыкшему каждый шаг продумывать до мелочей, Василию Ивановичу оставалось лишь навести порядок в делах и в назначенное время отправиться к полустанку – с билетом в одном направлении.

ТАМАРУШКА

– Ну, здравствуй, Тамарушка! – Хриплым голосом произнес мужчина. – Царствие небесное!

Дрон обернулся. Спутник, стоя на высокой насыпи, смотрел на крест, в ближайшем ряду от дороги. Его нижняя челюсть подрагивала.

Дрон вернулся к старику, поставил на землю пустое ведро.

Отдышавшись, Василий Иванович с трудом спустился вниз и, протискиваясь по узкому проходу между оградами, вставшими улицей в ряд, бочком стал пробираться к могиле. Дрон машинально шагнул за ним.

– Намедни чистил снег, опять намело, – отряхивая полы пиджака и брюки, сказал мужчина. – И не снег это, кажись. Крупа ли?.. Или дождик?

Он обнажил руку, собирая в ладонь влагу, и ярко-синими не выпитыми глазами удивленно выглянул на Дрона из-под густых черных бровей.

Дрон закурил.

Старик дернул калитку на ограде, но дверь не поддалась. Лед намертво вцепился в железо.

– Чудно – там, у площади на пригорке, ручьи журчат. Скоро цветками вспыхнут проталины. А в здешнем королевстве зима лютует. Вроде и не собирается убираться восвояси. Царство холода, – отметил Дрон.

– Скоро и в наши края весна прилетит, и о нас, горемычных, вспомнит, – сказал Василий Иванович. – Теплом побалует, еще приласкает.

Ежась от ветра, втягивая шею в плечи, Дрон одну за другой застегнул все пуговицы на пальто. Его бил озноб.

– Жена тебе? – спросил, кивая на фотографию женщины, полную жизни.

– Она, матушка… – С трудом выдавил старик и слегка покачнулся. Чтобы устоять на льду, схватил Дрона за плечо.

– Молодой умерла что ли? – Дрон недоверчиво посмотрел.

– Семидесяти лет. Месяц не дожила до именин… – Старик говорил, хватая ртом воздух. – В прошлом году убралась… Бог прибрал. – А портрет я выбирал – фото из прошлых лет, как поженились. Сорок лет прожили душа в душу. Но будто бы по всей длине для меня только один день жизни вышел. До сих пор голубу мою такой – молодой – вижу… День и ночь стоит перед глазами … будто живая.

Голос мужчины сипел и дрожал.

Дрон не решался смотреть старику в лицо – лишь почувствовал, как клещами сдавило горло. Он подивился себе, своей неожиданной чувствительности.

Казалось, его давно перестало волновать, что люди умирают. По служебным обстоятельствам он ежедневно встречал тех, кто терял своих близких. Смерть сделалась для него горькой привычкой и спутницей жизни и походила на тугой тусклый рассвет, на вой ветра в печной трубе в лютую пору, на безысходную ночную тоску, когда не приходила Люська.

Так получилось , что смерть стала его работой. Горе не имело ни лица, ни названия. Начальник бригады с раннего утра предъявлял работникам ритуальных услуг дневную норму – они копали могилы.

– На сносях была, первенцем… отекала… – помолчав, заговорил старик, оставив попытку совладать с калиткой.

Дрон услышал в голосе спутника теплые нотки.

– Зимой дело было. Снежило в тот день. На дом мастера вызывал, боялся в пургу жену вести в ателье, чтобы не застудить матушку…

Дрон всматривался в круглое лицо миловидной женщины на фото. Она улыбалась.

– Сашок уж в брюхе толкался. Живот большой несла на себе, тяжелый… Еле ходила.

Мужчина говорил с остановками. Задыхался от слов, словно от ходьбы или бега.

– А по весне матушка разродилась… Крепкий мальчуган был, белолобый…

– Почему был? Умер?

– Что ты! В своем ли уме? – замахал руками старик, сильно испугавшись. – Жив-здоров, слава Богу. Бизнесмен, «Альфа-билдинг», слыхал?

Дрон пожал плечами, покачал головой.

– Известная компания. Дома строят.

Они замолчали.

– Пойду я, – постояв рядом, сказал Дрон.

Он почувствовал, как сильно продрог. Холод проник в рукава пальто и под воротник, вытеснив из него остатки жизни. Казалось, Дрон превращался в ледяную глыбу. Пожалел, что накинул одежонку на голое тело.

– На работу пора. И мне… дома возводить. Я тоже строитель, – усмехнулся.

– Большой город, смотрю, возвели…

– Всем места хватит… – Дрон шагнул к насыпи.

– Мухлююте вы, – Вдруг сердито сказал старик, резанув Дрона колючим недоверчивым взглядом. – Сколько гробов вставляете в промежутки? Муравейник! Вона, смотри, – мужчина показал на тропу между оградами, – и боком не втиснешься.

– В тесноте да не в обиде, – пошутил Дрон и неожиданно улыбнулся. Слова и возмущенный тон мужчины его не задели. – Все веселее…

Смех Дрона еще пуще рассердил старика. Он гневно крикнул вдогонку: