Ольга Толмачева – Тихий гул небес (страница 7)
– А к тебе шастает, сыч, потому что жалеет тебя, кобеля безродного! Не нужен ты ей! Слышь ты, хрыщ! Жа-лее-ет… Не больно-то о себе зазнавайся!
Петька врал.
С тех пор, как Люська стала ночевать у Дрона, муж перестал обижать ее. От стыда ли, что кто-то посторонний увидит на женском теле кровоподтеки или же по другой причине, но Петька затих. Для Дрона это обстоятельство являлось еще одной веской причиной продолжать постыдную связь.
ГОСТЬЯ
Дрон долго гнал от себя Люську, не позволяя ей у него ночевать. Но чем отчаяннее пил и хулиганил Петька, тем острее хотелось ему согреть и утешить полную жизни, но зашуганную бабенку с яркими глазами-вишнями, в которых навеки поселился страх расправы. И однажды жалость к женщине пересилила в нем здравый смысл.
Их встреча была случайной, нелепой и роковой.
В один из морозных дней Дрон возвращался домой из библиотеки. В женщине, которая в легком халате и в шлепанцах на босу ногу бежала навстречу, ничего не видя перед собой, он узнал жену своего сослуживца. Он видел ее в дни, когда в бригаде выдавали зарплату, неподалеку от офиса. С маленьким сынишкой она караулили мужа, чтобы забрать у алкоголика деньги, пока он их не потерял или пропил.
Еле стоя на ногах, отец умильно тянулся шеей к мальчугану, желая прикоснуться небритой щекой к несмышленышу, поласкаться. Намертво прильнув к матери, отворачивая голову от сивушных паров и липкой отцовской нежности, сын терпеливо ждал, пока тот передаст матери помятые купюры.
Пересчитав деньги, Люська просила мужа предъявить внутренности карманов. «Петруша, а в брюках? Покажи-ка! Славику сапожки купить бы… Горе ты мое…», – говорила едва слышно, не обращая внимания на ухмыляющихся забулдыг, которые в сторонке поджидали своего дружка. В дни зарплаты бригада устраивала коллективные застолья.
Дрон кинулся наперерез и на бегу схватил в охапку замерзшую, зареванную, побитую женщину, надел на нее свои шапку и пальто и привел к себе в дом переждать бурю.
Пока он хлопотал, собирая на стол нехитрое угощение, гостья рассказывала, хлюпая носом, про свою горькую жизнь с алкоголиком, которого прежде сильно любила. Верная ему, ждала из армии, а потом вышла замуж за него и от большой любви у них родился сынишка.
Дрон затопил печурку. Вскипятил чайник.
В отблеске горящих поленьев глаза гостьи казались большими черными озерами. От холода ее руки задеревенели. Люська в возбуждении проливал кипяток на коленки, но, похоже, эта боль ее не жгла. Зубы стучали о край чашки, и речь лилась нервно, неровно. Казалось, Люська едет в телеге, высоко подпрыгивая на ухабах.
Согревшись, заговорила тише, спокойнее.
Рассказывая о своей беде, гостья тихонько плакала. Дрон не мог отвести взгляда от ее белого лица в слезах, пухлых губ, глаз без дна.
Эту женщину нельзя было назвать красавицей.
Люська была миловидной и неприметной, как цветок луговой: красоты приятной, но неброской, которую сразу не признать.
Обдуваемый ветрами, растет цветочек привольно, подставив солнцу макушку. Радует и сердце, и глаз, но ты его словно бы не замечаешь: мало ли подобных в чистом поле, среди травы, в чертополохе, к свету тянется. А как вглядишься, признаешь, и разведешь руками от удивления. Словно не колокольчик незатейливый перед тобой или ромашка, опаленная солнцем: ливнями хлестана, непогодой обижена, низко к земле склонилась. Не цветок простецкий, а неизведанный космос, без начала и конца. Тайна, гармония…
Тихие, незлобивые слова удивляли Дрона. Не драчун Петька и не кровопивец, считала гостья, а несчастный человек, загубленный жизнью, больше других достоен жалости и сострадания.
Заклеймить мужа, обозвать его лесным зверем или душегубом ума большого не надо, рассуждала. Лишь тому честь и хвала, кто примет и полюбит его таким, каков он есть, – негодного, кто не рубит с плеча, отвешивая оплеухи проклятому, давая резкие определения гадким поступкам.
На самом-то деле, Петька – дитя малое, непутевый романтик, говорила. Как никто другой, способен дуралей неприметные слова в нежные строчки слагать – прежде о любви шептал ей стихами. Душа у него светлая, откровенничала, немного стесняясь своих неожиданных признаний. И первому снегу он, как малый телок, радуется, и трель синички среди городского шума услышит.
Иной смотрит на луг, залитый солнцем, и ничего, кроме зеленой травы на нем не увидит. А Петька и росинку серебряную – крупную, точно алмаз, и чистую, как слеза, приметит, не пройдет мимо, зевая. Осторожно и бережно живую, хрустальную воду соберет языком. Благодарно проглотит. И с могучим дубом на поляне поздоровается – голову склонит с почтением. И пчелу-хлопотунью, что над цветком ворожит, потревожить не осмелится.
Вспоминая, как красиво Петька ухаживал, женщина оживала. Глаза сияли, с лица исчезала печаль. Казалось, прилетел ветерок и в миг разогнал тучи.
А творит мужик в пьяном угаре то, о чем сам не ведает, не понимает то есть, горевала гостья. Протрезвеет, опомнится и самому себе – дикарю – ужаснется. Станет виниться, что было силы, перед ней и сынишкой, заискивать, смотрит стыдливо.
Увидит на Люське кровь от своих побоев звериных, затрясет его, точно столб электрический. Захлестнут с новой силой и страх, и трепет, и нежность. До глубины нутра проймет мужика, что он навыделывал-то, набедокурил, всхлипывала.
Дрону от Люськиных слов становилось не по себе.
Оторопь брала от беспросветной печали тихого голоса, который поднимал в нем мощную волну негодования, от выстраданной мудрости, привитой ударом крепкого кулака по бабьему хребту.
Очухается, рухнет перед ней на колени, секретничала гостья, размазывая по щекам слезы, примется обнимать, целовать и ноги, и платье, – ищет пощады, прощения. По пятам ходит за ней, точно телок привязанный, в лицо заглядывает, а в глазах у мужика – ясных, трезвых, все понимающих – муть и тоска, страх животный, что прогонит, не простит.
Туман сумерек поглотил комнату. Горела, шипела печка. Отсвет пламени лизал половицы. В доме сделалось жарко, но от горьких признаний, что Дрон внимал, его колотило морозом.
Люська была невысокого роста, чуть полновата, с тонкой талией и пухлой грудью. Мягкость плеч, рук и бедер, тихий голос убаюкивали. Смех – редкий, залетный, нежданно-негаданный и, вроде бы, даже неуместный в ее грустном повествовании – наполнял дом чистотой и сиянием, а сердце – тихой боязливой радостью.
В том, что сделалось с любимым Петькой, гостья пуще других корила себя. Однажды завод, на котором муж работал главным инженером, разорился, цеха закрыли, и свалилось на мужика в одночасье бесполезное свободное время.
Глаз да глаз нужен был в это время за Петькой, а она упустила коварный момент, печалилась. Стал безработный пить. Не нашел себе применения и захирел. Отовсюду алкоголика прогоняли, смеялись над ним, не верили в исцеление.
От невнимания к мужу случилась беда, считала. Мыкался горемыка, пьянствовал, пока, наконец, не прибился к кладбищу, на котором обитал народ простецкий и жалостливый.
Любой желающий мог помельтешить на глазах у Керима и, не имея ни трудовых навыков, ни особенных притязаний, за обед и стопку водки войти в коллектив могильщиков. Так и сколотилась их бригада: из людей пришлых, никчемных, потерянных, увязших по горло в сложных жизненных обстоятельствах.
Петьке на работе сочувствовали, подбадривали. Жалея, наливали.
Серебристые ленточки горячих слез протянулись по Люськиным щекам от глаз к подбородку. Притягивая всполохи огня, глаза в темноте блестели. Печь прогорела, и слезы растаяли. Бледное лицо покрыла скорбная тень.
Не злодей Петька и не демон, рассуждала Люська, а божий страдалец, который в больные окаянные дни страсть как боится самого себя – буйного, очумелого. Страшится, что, не ровен час, предстанет диким чудищем перед сынишкой – до смерти испугает малого. Нехорошо это – он и сам понимает. Сына любит. А в трезвом обличии на дух не выносит себя, потому как стыдится. Значит, что-то человеческое в нем все же осталось. Есть надежда, что все поправится, с печалью вздыхала.
Яркими глазами гостья смотрела на Дрона, ожидая, что он поймет и согласится с ней.
Дрон чувствовал на расстоянии ее волнение. Сладкий шепот, невидимое живое тепло доверчиво плыли навстречу, поднимая в нем поток трепета и нежности к чужой, непонятной, но неожиданно дорогой ему, жизни.
Дрон не знал, что ответить гостье. Лишь машинально подмечал, как легким движением руки Люська убирала прядь со лба, поводила плечом. Словно крошки со стола, стряхивала со щеки слезинки, едва слышно всхлипывала, вздыхала, задерживала дыхание. Он молчал, оглушенный признанием.
Безропотная покорность судьбе, которая ей – молодой и красивой – уже ничего хорошего не сулила, ввергала в ступор. Дрон удрученно слушал, не решаясь ни словом, ни жестом проявить протест. Он вырос в деревне и видел баб, страдающих от пьянства мужей, – знал об этой российской беде не понаслышке.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.