Ольга Тимофеева – Папа для Ромашки (страница 33)

Стыдно, что в таком возрасте не знает, кто это.

Двери лифта разъезжаются. Вот наша дверь.

Мне так страшно не было еще никогда. Одно дело, когда просто что-то делаешь и не задумываешься о последствиях. Другое, когда приходится отвечать за свои поступки.

Я набираю побольше воздуха и выдыхаю, успокаивая сумасшедшее сердцебиение и нажимая кнопку звонка. Один. Короткий.

Страшно. Мысленно я даже хочу, чтобы мне не открыли. Чтобы не было никого дома. Чтобы оттянуть этот момент. Перенести на другой день. Подготовиться.

Но там быстрые шаги, щелчок замка. Отхожу чуть в сторону, потому что на меня сейчас откроется дверь.

Мама.

Я даже “привет” не могу сказать. Во мне столько страха, боли, вины, что я не в силах это сейчас сдерживать. Глаза мгновенно наполняются слезами.

– Девочка моя, – мама делает шаг ко мне, выходит на площадку, обнимает.

Тело сводит от нахлынувшей истерики. Меня пробирает дрожь, но в маминых руках так уютно. Она тоже плачет, целует мои щеки, гладит по волосам. Как же ее не хватало.

– Идем в дом, родная, – отстраняется от меня. Хотя глаза полны слез,она улыбается, светится.

– Мам, я не одна, – перевожу взгляд в сторону дочки. Жду, когда мама тоже туда посмотрит. – Это моя дочка. Маша.

Краем глаза наблюдаю, как мамино удивление преображается в улыбку.

– Варя… Ну идем знакомиться, Маша.

Маша надувает губы, видит, что я плачу. Смотрит исподлобья.

– Все хорошо, малыш, – беру ее за руку, – это я от радости. Идем.

Маша идет, но за руку крепко держится. Не расслабляется. Я так давно тут не была. В коридоре другие обои, новый линолеум. В воздухе запах лекарств.

– Где папа? – тихо спрашиваю.

– В комнате.

– Злится?

– Я ему не говорила. Мало ли, приедешь, переживать будет. И он ничего не знает о том…

– Ань, кто там? –узнаю папин голос. Быстро разуваюсь и к нему.

– Папочка, привет.

Замирает. Смотрит в окно, не отвечает. Слышал меня. А сейчас как будто боится, что я ему мерещусь. Я столько лет не объявлялась.

Подхожу к нему. Опускаюсь на колени. Утыкаюсь лбом в его колено.

– Пап, прости.

И снова слезы. Когда я видела его последний раз, он был в реанимации. Вика рассказывала мне, когда он пришел себя, когда выписали домой. Все знала о нем.

Папа тяжело вздыхает.

– Пап, я не предавала вас, никогда не забывала. Мне нельзя было тут оставаться.

Держит все в себе. Кремень мой.

– Вот старый овен, как упрется, – мама за спиной на него ворчит.

– Ты хоть на внучку посмотри, – папа дергает головой, оттаивает.

Я смотрю на него снизу вверх. Он сильно постарел за эти годы. Морщины, что раньше были еле заметны, теперь глубокие. Глаза уставшие, без огонька. Но на Машу смотрит с улыбкой. Кладет тяжелую руку мне на голову и медленно гладит. Я уворачиваюсь и целую его.

– Я люблю тебя, пап. – поднимаюсь и обнимаю его. – У меня всегда только один папа был, это ты. Другого я не знаю.

Он быстро моргает, пытаясь тоже не заплакать.

– Пап, ну прости, – откуда-то силы берутся и настойчивость, может, мама и Маша за спиной помогают. Лишать его внучки я не хочу. Наоборот. Он такой интересный и классный.

– Ты дочку три года ждал, чтобы молчать! – Наседает на него мама. – Хотел же увидеть на старости. Вот любуйся. Слово хоть скажи.

Папа сжимает мою руку, целует.

– Как назвала? – тихо спрашивает и кивает на дочку.

– Маша. Мария.

– Отец кто?

Я замираю. На маму оборачиваюсь.

– Какая разница. Внучка и внучка. Главное, что мама наша.

Потом об этом.

– Маш, иди сюда, – зову ее, – Маш, это твой дедушка Саша.

– Дедуска?

– Да, дедуска, – улыбается папа. Слова ему с трудом даются. Но все же он говорит.

– Варь, – мама наклоняется ко мне, – он медленно говорит после той болезни.

Как удар в грудь ее слова.

– Так, а может… врачи нужны.

– Ленится он уже по врачам ходить и упражнения делать не хочет.

Папа протягивает руку к вазочке и дает Маше оттуда одну конфету.

– Ааа, пасиба, – вытягивается и заглядывает, что там еще осталось. Папа усмехается. Дает еще одну конфету. – Ма-ма тво-я то-же кон-фе-ты лю-би-ла.

– Не надо ей больше. А то она всю вазочку съест и глазом не моргнет.

– Пойдем на кухню, посидим там, – зовет мама.

Папа медленно поднимается, берется за тросточку. Постарел сильно. Движения уже не те, сидит много. Хотя пару лет назад еще оперировал. Весь стол в газетах, книгах. Он не изменяет себе. Книги, статьи по медицине. У него столько знаний в голове и опыта, а передать и не может теперь.

– Машенька, давай я тебе Катины игрушки покажу.

Мама отводит Машу в зал, я веду папу на кухню.

Пока жду маму, набираю Жене сообщение, чтобы не ждал меня. Все хорошо.

– Варя, ты, может, поешь?

– Нет, мама, спасибо. Чаю если только.

– Варюш, мне Рома звонил днем, – мама расставляет чашки.

Рома это вообще запретная тема. Как слышу его имя, так глаза опускаю.

Беру чайную ложку, кручу в руках. Ногтем пытаюсь соскрести потертость.

– Простите меня, – не хватает силы духа поднять глаза. – Я не теряла память. Я все помню. И всегда помнила вас. – Папа вздыхает, но я все равно боюсь посмотреть на него и увидеть в его глазах разочарование. – Но тогда период такой был, – топлю взгляд в кружке с чаем, – все, кто приходил в больницу, утешали и говорили, что мне лучше уехать, что я всех позорю, что тут опасно.