Ольга Тимофеева – Папа для Ромашки (страница 16)

– Маш, подожди, я подмету там, – но Варя пресекает наши попытки. – И сначала надо переодеться, поесть, потом будем елкой заниматься.

– Я не хотю еть.

– Еще бы, – Варя поднимает на меня голубые глаза. Как у Маши.

Оно само как-то получается. Зацепить ее взгляд. Посмотреть туда. Она же как воплощение. Только за все время так и не разобрался, то ли мечты, то ли кошмара.

– Я закончила с твоим пальцем. – отпускает руку, складывает все в аптечку.

– Спасибо, – проверяю вылеченный палец. Варя все аккуратно сделала, как себе, или как дочке, наверное, сделала бы.

– Маш, сейчас завтракать будем. – Маша надувает губы. – А иначе никакой елки!

Жестокая манипуляторша. Все-таки ближе к “кошмару”.

– И носочки надень.

Маша спускается со стула, оставляет нас.

– Я тоже поем.

– Хорошо, – Варя убирает аптечку и достает еду из холодильника. – Рома, я понимаю, что ты привык жить один и я не лезу в твою жизнь, но… ты же не маленький. Можешь, контролировать себя? Не ругаться и не выражаться при Маше.

Это такая неожиданная просьба, что я усмехаюсь невольно. Это она еще не знает, как Маша уже ругаться умеет.

– Что?

– Ничего, – пожимаю плечами, – Буду контролировать.

– А что смешного?

– Ничего.

Я поднимаюсь и огибаю Варю. Надо убрать там, возле елки.

– Ёма, надень, – Маша возвращается и показывает мне розовые носочки.

– Маш, давай тебе мама наденет.

– Не, хотю, стоб ты.

Бля, я ж чувствую, что она сама все может, большая она уже, самостоятельная, но я не могу отогнать от себя мысль, что это могла бы быть моя дочка. Как-то хочется что ли, загладить свою вину перед тем ребенком, что не родился у нас. Которого мы потеряли.

– Садись.

Беру детский носок с мишками и надеваю на маленькую ножку. Она по длине стопы меньше, чем моя ладошка. Маша откидывается на спинку дивана и подставляет другую ножку. Мля, царица Мария. Ей только трона не хватает.

Глава 10

Завтракаем.

Я правда стараюсь не зацикливаться, но не получается смотреть на Рому как-то по-другому. Без укора. Маша снова ковыряется в тарелке, ничего не ест, хотя сегодня не каша, а макароны.

Просто кто-то накормил ребенка конфетами и вот результат.

– Захочет, поест, – ставит меня перед фактом, – да, Маш? – а когда смотрит на нее, улыбается и подмигивает.

Я отворачиваюсь к окну.

Когда шла к нему, вообще не думала, что мы вместе жить будем, что он о Маше узнает, что они так легко найдут общий язык. И Маша так легко идет с ним на контакт, хотя обычно она более закрыта.

Это их сближение уже не остановить, а когда-то мне придется уехать и это будет для нее стрессом. А если и Рома привыкнет, то для него тоже.

Для всех было бы спокойней, чтобы мы с ней скорее уехали.

Слышу шкрябанье по тарелке. Когда поворачиваю голову, вижу, что Маша ест. Исподлобья кидаю взгляд на Рому. Тот довольно улыбается.

Все еще хуже, чем я думала. Они понимают друг друга даже без слов.

А если он вдруг спросит? Я не смогу смотреть в глаза и врать. О его реакции даже думать не хочу.

Я разминаю плечи, кожу на шее.

Хочу в нашу прошлую с Машей жизнь, только без того видео, фотографий и… без Ромы.

Накалываю макароны и кладу в рот. Все какое-то пресное, безвкусное.

Если бы то видео хоть чем-то помогло, то морально еще могла бы себя оправдать, а сейчас, как оголенный провод, без защиты.

– Варь, чего загрузилась? Вон, Мария съела все.

На автомате смотрю на Машину тарелку и киваю дочери. Правда, все съела. Но на фоне всего происходящего это кажется такой мелочью.

– Мы Новый год будем как-то праздновать? Или ты куда уходишь или… уезжаешь? – меняю тему своих мыслей. – Новый год завтра.

Маша вылазит из-за стола, несет тарелку в раковину.

– Не знаю, но праздновать ничего не буду. Хватит с меня и елки.

– Я ужин тогда просто приготовлю.

Нам с Машей вдвоем зачем столько всего?!

– Как хочешь.

– Ты с кем-нибудь из ребят встречаться будешь?

– У Юры после Нового года собираемся.

Как раньше… Там, в груди, где сердечко быстрее начинает стучать. Я так соскучилась по всем, так хочу их увидеть, но не уверена в реакции всех на меня и мой поступок.

– Я… не могу тебя с собой взять. – Рома вдруг мои сомнения вытягивает и режет окончанием фразы: – Возвращается моя девушка, я пойду с ней. Прийти с настоящей и бывшей, да еще с ребенком, будет странно.

Бывшей… так ужасно звучит. Как вещь какая-то, что вышла из моды и ее уже можно выбросить.

И, хотя я бы там смотрелась уместней, но киваю и соглашаюсь с ним. Так лучше, наверное. Никто не упрекнет в том, что я натворила.

Грустно, когда от тебя отворачиваются все, не пытаясь даже понять, забывают все хорошее, что было до этого.

***

Как ни пыталась обойтись без этой новогодней суеты, так ничего и не получилось. Ради Маши печем печенье новогоднее, запекаем курицу, делаем шубу. Маше все равно майонезные салаты не даю, но ей нравится выкладывать его красиво слоями, и рисовать, выдавливая из пакетика от майонеза, хаотичные линии. Делаем в прозрачных стаканчиках тирамису. Намазываем бутерброды с рыбой.

Рома куда-то уехал. Приедет-не приедет, я даже не знаю. Поэтому не ждем его. Едим с Машей вдвоем. В Европе они отмечают только Рождество, поэтому даже Эд нам не звонит. Для него это не праздник. Так… что-то там, чтобы сменить лист на календаре.

Маша стойко держится, чтобы не уснуть и не пропустить деда Мороза. Или Рому ждет… Но сдается около десяти вечера и засыпает на диване.

Ромы нет. С кем он приедет, когда, и приедет ли вообще, не знаю. Спрашивать тоже неудобно.

Последние часы уходящего года тают, их не остановить. Ничего не изменить. Поступки, зафиксированные во времени, останутся там навсегда. И то, что сейчас происходит, следствие всего того, что я когда-то делала.

Сажусь за стол, наливаю себе. Делаю глоток. Даже тут вкуса нет, как будто жизнь краски теряет, обесцвечивая все.

Из всего того, что у меня есть в настоящем, мне нравится только то, что у меня есть дочь. Остальное – нет. Ни то, где я сейчас живу и от кого завишу. Ни то, что не могу просто позвонить маме и поговорить. Ни то, что мы в опасности и я не могу решить эту проблему самостоятельно.

И видимо, я что-то тогда сделала неправильно, раз сейчас все так. Слишком любила, слишком бездумно жертвовала всем, слишком…

В окне мелькают фары. Рома вернулся.