Ольга Тимофеева – Бывший: все сложно (страница 39)
– Все?
– Все!
Тут же включает свет и осматривает меня так, будто я как кролик сама залезла в логово волка.
– Давай сюда, – расстегивает спальник и расстилает поверх коврика.
Переползаю. Носки бы еще, а то ноги задубели.
– На, согрейся, – Самсонов протягивает мне термокружку.
– Что там?
– Чай.
Беру делаю глоток и сразу проглатываю. Потом только понимая, чего хлебнула.
– Ты споить меня, что ли, хочешь? – Протягиваю ему назад.
– Давай еще глоток. Мне согреть тебя надо, чтобы не заболела.
Делаю еще и морщусь.
– Хватит, – забирает.
– Чего ты раскомандовался вообще?
– Давай ложись.
Переползаю и укладываюсь.
Еще вспышка молнии и следом гром. Ощущение, что сейчас палатку сорвет и нас в реку выкинет.
Самсонов гасит свет.
– Включи!
С ним наедине в темноте опасно.
– Там заряда мало. Сгорит весь, так потом вообще без света будем.
В темноте на ощупь тыкаюсь. Ищу, чем бы накрыться, а натыкаюсь на ногу Никиты.
– Ой, чем накрыться?
– Сейчас, – расправляет что-то, – спальником накроемся.
Я обнимаю себя и ложусь набок.
– Накроемся? А ты с кем собрался накрываться? Ты вообще, где спать будешь?
– С тобой, – подталкивает меня, заваливая на живот, и опускается на мою спину всем корпусом.
– Самсонов, ты с ума сошел! Слезь с меня! – шиплю на него, но где там, когда тушей своей придавил меня.
– Сейчас согреешься и отпущу, – водит губами за ухом.
Глава 28. Сложно. Устоять, когда ночуешь рядом с бывшим
– Самсонов, прекрати, – пытаюсь вылезти из под него.
Но, в итоге, я как горошина под матрасом, который никак не спихнуть.
Горячее дыхание в шею сводит с ума здравый смысл.
Снаружи грохочет гром, вспышки молний делают из палатки кинозал: каждое наше движение освещается на секунду – и снова в темноту. Ветер рвет ткань палатки, и кажется, еще немного – и все это унесет куда-то в лес.
Тело не слушается. Закипает все внутри от его касаний, превращая в желание, которого я не хочу.
Он слишком близко.
Слишком тепло дышит.
Слишком сильно прижимает.
А я слишком скучала по всему этому.
Слишком много слишком на такой короткий момент времени.
– Самсонов, отпусти, я уже согрелась, – пытаюсь оттолкнуть его локтями, но это сложно, когда лежишь на животе, а тебя прижимают сверху.
– Ты все еще дрожишь, – кладет ладонь на бок и ведет под футболку.
– Ничего, пройдет, слезь с меня.
– Не шуми, а то все сбегутся на тебя посмотреть.
– Прекрати, Самсонов!
Перехватывает мою руку и заводит за спину.
– Ненавижу тебя!
– Есть за что.
Губами касаются моей шеи – там, где кожа слишком тонкая, где все воспоминания искрят с полуприкосновения.
– Я вас не отпущу, Кира. Ты можешь злиться, плеваться, убегать. Но ты моя. Всегда была моей.
– Больше не твоя. И ты сам все разрушил!
Хватаю его за запястья. Пытаюсь оттолкнуть. Сопротивляюсь.
– Сам разрушил, сам и отстрою.
– Мне только это уже не надо! Двадцать семей будешь заводить, потом каждой похоронки слать?
– Язва какая ты!
Хватает меня крепче, сильнее вжимает в коврик.
Глубоко дышу. Закрываю глаза, пытаясь сопротивляться тому, чтобы он разжег то, что я столько лет пыталась потушить.
– Отпусти, я говорю! Или я закричу.
– Кричи! – кусает мою шею.
– Я тебя никогда не прощу!
– Простишь… – зацеловывает там, где укусил.
Я пытаюсь сопротивляться, но тело как переключают. Весь мир будто смолкает. Выключается что-то в голове. Тело один сплошной нерв, который напряжен настолько, что нет сил сопротивляться.
Вдруг оказывается, что нет ни дождя, ни лагеря, ни грозы. Только наше рваное дыхание, спутанная одежда, и желание, которое долго спало.
Переворачивает меня на спину и затыкает рот поцелуем. Все, что было между нами недосказанного прорывается сквозь нас, сквозь эту бурю. Все, что не было сказано. Все, что не прощено. Все, что я ненавижу.